Она что-то знала - Москвина Татьяна Владимировна - Страница 36

36

– Роза Борисовна, всё-таки, если вам не сложно, расскажите о вашей последней встрече.

Роза помолчала, раскуривая погасшую трубку.

– Что ж.,. Лиля не умела готовить, поэтому мы всё принесли с собой, всю эту банальную роскошь новых времен – сёмга-нарезка, ветчина-салями, бананы-винограды. Из оригинального были только консервы с Алёнкиного завода – курица в собственном соку и огурцы эти их необыкновенные, там же, в городе Горбатове, какие-то феноменальные огурцы… Марина стала рассказывать, что в её театре принята к постановке новая пьеса…

– «Инсулин»?

– Да. Рассказывала смешно, однако Лиля нисколько не смеялась. Стала нападать на Марину – как она может участвовать в таком дерьме, как она смеет своими руками умножать распад культуры. Было произнесено столь же эффектное, сколь и бессмысленное слово «позор». Алёна попыталась их помирить, но неудачно – стала объяснять, что и весь театр есть «позорище», и это безразлично, что там играть, Чехова или «Инсулин», всё одно бесовская затея. Тут Лиля сказала, что Алёна и так была небольшого ума, а от благодати, которая на неё внезапно напала, ей и совсем поплохело. Что солить огурцы дело хорошее, но не для того мучилось человечество, чтоб образованные люди становились мракобесами и начинали презирать многовековой духовный труд предков. Что её тошнит от православных дамочек-кликуш, которые поют с голосов невежественных священников, которые и знать не знают человеческой жизни… Словом, завязалась настоящая, полновесная ссора.

– А вы?

– А что я? Мне что «Инсулин», что православие, что Лилькины призывы к идеалам, что Алёнкины огурцы… Как сказал один поэт, «смерти очень скучно ждать – надо время коротать». Девочки изобрели себе кумиров, но я им не поклонялась, я любила их самих. Только их. А крыша, на что мне их крыша!

– Крыша? – удивилась Анна.

– Когда идёт ливень, люди прячутся в укрытие, ищут крышу, и когда идёт жизнь, то же самое—для кого-то такой «крышей» будет искусство, для кого-то – религия, для кого то – идеалы общественно го устройства, или наука, или даже просто увлечение. Но крыша сама по себе, а люди сами по себе.

– Вы старались их помирить?

– Да я всерьёз и не принимала сначала эту свару. Так было хорошо – снова оказаться среди родных людей.

Роза, попыхивая трубкой, смотрела в сумерки за окном, и её карикатурный профиль казался Анне нереальным, призрачным, как почеркушка пальцем на запотевшем стекле. «Интересно, – подумала Анна, – почему считается, что природа обижает уродов, смеётся над некрасивыми людьми? Разве насмешливый художник не любит свои карикатуры так же нежно, как милый лжец-романтик – портреты идеальных красавиц?»

– А у вас разве нет «крыши»? – спросила Анна.

– У меня – нет. Я хочу не скрыть, а я хочу открыть.

– Что открыть?

– Истину.

– И… как, получается?

– Да, – спокойно ответила Роза и включила напольную лампу – матовый шар на высокой и крутой стальной ноге-дуге. В мягком свете лампы Анна разглядела фотографию на стене, единственную в гостиной, – светловолосый молодой человек, с пышной чёлкой и густо подведёнными бровями, одетый в камзол с широкими рукавами и белую рубашку с большим отложным воротником, печально смотрел куда-то вбок и ввысь. «Неужто Маревич? – подумала Анна. – Какая преданность, однако…»

– Роза Борисовна, вы это серьёзно говорите?

– Да. У меня вообще плохо с юмором.

– А бывает истина без юмора?

– Многие известные нам свидетельства и описания истины указывают на то, что она, во-первых, скрыта, окутана покрывалом, во-вторых – что откинувший покрывало и увидевший истину должен ослепнуть. Хотелось бы узнать, где здесь найти место для юмора?

– К таким спорам я не готова, – улыбнулась Анна. – Можно, мы вернёмся к вечеру вашей встречи с подругами? Вы помирились в конце концов?

– Скорее – устали, исчерпали душевные силы. Мне не показалось, что произошло что-то исключительное, мы, бывало, и раньше ссорились.

– Серебринская рассказала вам о деньгах, которые она взяла от Балиева?

– Рассказала и рассердила меня. Она прекрасно знала, что я могу дать ей любые деньги! Любые! Тем более такую жалкую сумму. Но она принципиально не хотела моих денег…

– Почему?

Роза внимательно посмотрела на Анну, усмехнувшись.

– Потому что мои деньги, как она считала, ворованные.

– А-а… вы так не считаете?

– Для меня это пустые слова. Да вы что же думаете, я на людей нападаю в подъездах? Глупости. Игра цифр, игра слов. Больше ничего. Маленькие перестановки значков…

– Снимаете по сто, пятьдесят единиц? За месяц накапливается?

– Именно так.

– Здорово, Роза Борисовна. Похоже, это с вами страстно хочет познакомиться мой троюродный брат в Москве. Он вас ловит и поймать не может, – развеселилась Анна.

– Вши троюродный брат?

– Да, Боря. Это его работа. Восхищался вами – то есть он не знал, что это вы.

Тревога промелькнула на лице Розы.

– Надеюсь, сказанное мной неосторожное слово…

– Да, конечно! Ни за что на свете, да и зачем? Но хотелось бы все-таки разумно договориться. Я ничего не скажу Боре, но хотелось бы поговорить с вами насчёт этих странных смертей… Серебринская оставляет записку с четверостишием про пятёрку на тёрке, и подписано: ЛИМРА. Я так думаю, что это первые буквы имен – Лилия, Марина, Роза, Алёна. И вот уже нет ни Лилии, ни Марины… И неужели вы ничего не знаете и у вас нет никаких предположений?

– Да… ясно. Предложение принято. ЛИМРА, а ещё АМРОЛ, РОМАЛ, МАРАЛ… Я вам расскажу, что это такое, это совершенно невинно. Дело в том, что наша душенька Алёна родила ребёночка ещё на третьем курсе. И мы все сидели с ним по очереди, чтоб ей помочь, чтоб Алёнка не вылетела из института. Там был призрачный муж, вскоре испарившийся, комнатёнка в коммуналке на Садовой, мы тоже учились, крутились, были заняты по уши – и установили дежурство по очереди. Вот эти аббревиатуры означали, в какой последовательности мы будем дежурить возле младенца Вани. Расписание написали, кто кого сменяет. Так продолжалось года полтора, а потом уже Алёна устроила крошку в ясли. Так что это привет такой из юности. Когда мы помогали друг другу.

– Роза Борисовна, а вам не кажется, что предсмертная записка Лилии Ильиничны… намекает на последовательность совсем иного рода?

– Вы хотите сказать, что если бы в записке стояло ЛИРМА, то я, с помощью какой-то мистической силы, ни с того ни с сего скончалась бы вторым номером? Вы всерьёз думаете, что бедная пожилая женщина, рациональная, строгого нрава, научилась распоряжаться чужими судьбами, вот так просто перечисляя первые буквы имён подруг?

– Вот насчёт ни с того ни с сего, я и не знаю – может, были причины… Я в дневнике у Серебринской читала про какой-то договор…

– Договор был, не спорю. Но он касался только наших отношений! Мы договорились, что если кто-то требует встречи – мы собираемся обязательно, что каждый имеет право позвонить другому в любое время дня и ночи, что мы можем занимать друг у друга деньги без обязательной отдачи, вот и все. Ещё разные мелочи. Так сказать, регламент.

– И там было только про жизнь, не было ничего про смерть?

Роза возмущённо развела руками:

– С какой стати? Что за идиотский романтизм – уходить из жизни группой?

– Ну, идиотский – не идиотский, но вы сами знаете, что такое бывало в истории.

– Вы познакомились с Мариной. Как вы полагаете, она была похожа на человека, желающего смерти? Марина, обожающая себя красотка Марина?

– Может быть, смерть Фанардиной никак и не связана со смертью Серебринской. Но простите мне мой вопрос: вы сами, вы лично, уверены, что вам ничего не грозит?

Роза потемнела лицом, встала и вышла из комнаты.

19с

Мудрствующие мира сего всегда полагали, что сейф откроется тому, кто наберёт правильную последовательность знаков, составляющих имя Бога. Уже более двух тысяч лет продолжают они свою каббалистику и гематрию… Но истина состоит в том, что Иисус не оставил никакой записи любителям «кодов да Винчи». И царство, сокровища которого хранятся в кладовых, закромах и сейфах, – не Его царство.

Александр Секацкий. Дезертиры с острова сокровищ