Она что-то знала - Москвина Татьяна Владимировна - Страница 37

Она вернулась, пахнущая коньяком и валерьянкой, и Анна, уловившая запах, подумала, что в этом сочетании есть нечто занятное и противное. Но и сама Роза была занятна и противна Анне.

Роза уселась на своё место, вновь раскурила чёрную трубку и уставилась на гостью.

– Вы меня взволновали. Вывели из себя. Затронули. Я выпила одновременно валерьянки и коньяка. Это удивительно противное сочетание Такое же противное, как я сама.

– Нет, что вы…

– Я всё-таки всегда старалась быть художественной, это может обольстить, смягчить… Люди многое могут простить за художественность. Скажем, «Лолита». Вам нравится «Лолита» Набокова?

– Наверное… Да, нравится. Удивительно плотный и красочный текст.

– А конечно. Удивительно плотный. С присущей ему обстоятельностью и, кстати, с иезуитским наслаждением посвятив этот роман своей жене, Набоков даёт некие точные цифры, в фунтах и дюймах описывающие желанный для героя предмет. Прямо скажем, к набоковской жёнушке Верочке эти цифры имеют мало отношения… Лолита представляет собой существо ростом в один метр сорок пять сантиметров и весом тридцать пять килограммов. Это маленькая худая девочка, заморыш, которую ГГ, извините, два года е..т три раза в день. Через день заставляя её работать ртом, отчего у девочки случаются рвотные спазмы. И что, какое читателям до этого дело? Одни вообще не представляют никаких реальных картинок и просто читают красивые умные слова, сбитые в гладкий художественный мусс, другие как раз очень хорошо все представляют, что и заставляет их корчиться от горячей судороги в паху. Классическая книга. Скоро будет в школьной программе, в университетской-то уже есть. Вот что такое – художественность! Прелестная, надо сказать, штучка…

Вы можете мне сказать, что я не отвечаю на ваш вопрос, и это так. Я увиливаю. Хотя никаких особенных тайн, честное слово, нет.

– Помните, в записке стишок: «две тройки, четыре четвёрки, их девять девяток жуют», что это такое?

– Две тройки – Марина, она родилась третьего марта, четыре четвёрки – я и Алёна. День рождения Алёны четвёртого апреля, а мой… восьмого ноября. Мы одно время увлекались каббалой, цифрами, что-то считали, вычисляли… смешно. Бедные крошки считают-вычисляют свою судьбёнку.

– А девять девяток?

– Не знаю… чушь. Мне сейчас надо всё это вынести за скобки. На время. Извините, что я так раздражённо говорю с вами, но мне важно отрешиться от всего и доделать одну работу, смертельно важную для меня. Я давно перестала писать. Болтать на лекциях мне легко, а писать тяжко. Начинается мозговая боль и какая-то удивительная тоска. Идёт откуда-то из позвоночного столба, впивается в область сердца, зудит, насылает дремоту, злость, ужасное недовольство собой. Но я обязана преодолеть мучения и выскрести до конца свой мозг. Тем более если мне реально что-то грозит, как вы говорите…

– Роза Борисовна, простите, я вмешиваюсь не в своё дело, но мне за эти месяцы вы все стали как будто близкими знакомыми. Я за вас переживаю, ей-богу..

– Да. Да. Понятно. И Яша вас расхваливал – добрая, говорит, девочка. Да. Ну, что сидеть без толку – давайте пройдёмся, я вас провожу. Мне иногда бывает невмочь дома сидеть, я тогда выбегаю, как зверина, быстро, в никуда, мечусь по району. Ночью бывает. Никогда не нападали, никто: если подойдет шпана, я оскалюсь и вою, знаете, как они драпают? Выгоды уродства и психопатии так же замалчиваются, как полезные свойства алкоголя и табака.

Роза облачилась в длинную шубу из чернобурки с пышным воротником, удачно драпировавшим её загорбок, и надела берет из белой норки. Анне, с удовольствием наблюдавшей за её облачением, Штейн успела прочесть маленькую лекцию о печальном исчезновении барских предметов одежды в пролетарском государстве.

– И заметьте, они исчезали, так сказать, сфумато, постепенно тая в красном историческом воздухе, ещё долго дотлевая на телах каких-нибудь старых учительниц, переводчиц, актрис… Муфта! У меня в детстве ещё была муфта! Старушка Захаржевская подарила. Большая котиковая муфта, с кармашками внутри, такая уютная, и так мило было там держать руки. Получался силуэт скромной и лукавой барышни. Отдала бы сейчас полцарства за муфту! Но нет, разве пролетэры могут руки в муфте держать? У них они всегда должны быть наготове… А потом отсохло, не возродить…

Они шли по Коломне без цели, без плана гуляния, мелкий, без всякого обаяния, снег норовил свить гнёзда на шубе Розы, но она то и дело раздражённо отряхивалась – снег не был кристаллизован в образы снежинок и оттого был ею забракован.

– Такое впечатление, что мир исхалтурился, то есть исхалтурились поддерживающие его форму мастера. Уже большими пятнами идет разная никудышность, провалы качеств и свойств. Я снежинок настоящих, звездчатых, крупных, не видела несколько лет уже. Какие-то хлопья вываливают, точно из неликвидных остатков. И морозных узоров на стеклах больше нет. И представьте себе, я летом подошла к сиреневому кусту в сквере – а не почуяла никакого, никакого запаха!

– Марина Валентиновна что-то такое мне говорила, да… про мир без свойств…

– Она мне звонила. Несколько раз. Под кайфом всегда. Очень боялась.

– Смерти?

– Внезапной смерти. Что не успеет уладить дела, поговорить со всеми, проститься. Что всё будет мгновенно.

– И всё так и вышло.

Обруганный снег таял на лице Розы, и оно блестело в унылом больничном свете фонарей.

– Марина всегда была химической девушкой. Она раньше всех стала курить, научилась пить водку, а потом и доставать вещества. Кофеин в ампулах раздобудет, отломит носик и пьёт, прямо из ампулы. Бодрит, говорит! Я смотрела на эти игры с брезгливым ужасом. Поразительно, как долго она продержалась и как чудесно выглядела притом. Правда, она много удовольствия получала…

– От чего?

– От самой себя. Счастлив тот, кому доступно это блаженство! Марина упивалась звуками своего голоса, обожала свою внешность, восхищалась собой на сцене. Всё её поведение было, точно мёдом, намазано кайфом самообожания. Я думаю, привязанность к нам – это был предел её человеческих возможностей, но, вы знаете, этот мёд любви к себе и делал её неотразимой, на него залипали, приклеивались. Полная противоположность мне! Я никогда не любила себя. Никогда. Ни минуты. Даже не догадываюсь, что это за чувство… Не знаю, смогла бы Марина грамотно постареть; по-моему, нет. Она хорохорилась, но была ведь на грани паники. При всей её моложавости – фантастической моложавости! – через три-четыре года пришлось бы идти под нож пластического хирурга. Как это дико – зависеть от двух квадратных дециметров кожи своего лица… А впрочем, лучше ли зависеть от килограмма своего мозга? Ха. Может, всё и к лучшему в этом лучшем из миров? Кстати, в этом регистре рефлексии – хорош ли наш мир и лучший ли он из возможных – было сказано много забавного…

Она шла скорым широким шагом человека, не привыкшего приноравливаться к спутникам; частенько значительно опережала Анну, и не подумав остановиться или сделать паузу в разговоре. Расстегнула шубу, жадно вдыхала тяжёлый влажный воздух. На предостережение Анны лишь презрительно дёрнула головой.

– Я, знаете, иду путём Гёте. Он в юности был крайне болезненным, но с годами поразительно окреп и умер практически здоровым: свидетели дивились его мощному телу без признаков старости. Это весёлые проделки духа… Как вы думаете, что такое дух?

– Напрямую определить трудно… это нечто, связанное с творческим критическим разумом… самосознание жизни…

– Не имеющее материальной формы?

– Не имеющее видимой глазу материальной формы.

– Человек вырабатывает его сам или он вселяется в человека?

– Опаньки, – засмеялась Анна. – Откуда же мне знать? Может, и так и эдак. И ещё как-нибудь.

– В человечестве, – заметила Роза, – давненько бродит идея о великих божественных существах, в которых дух, называющийся также «премудрость», соединён с женской природой. Или, во всяком случае, выступает в женском образе. Хтонические женские божества чудовищны, в них все свойства бесформенны, громадны, они рождают и уничтожают порождённую жизнь, их страсти неотрывны от преступлений. И вдруг от монструозной Иштар мы переходим к эллинской Афине! Строгая воительница, вышедшая из головы Зевса, заведует мудрым и серьёзным мироустройством и не замечена в бесконечных адюльтерах и мезальянсах. Она, рожденная непорочно (прямо из головы), воплощает какую-то одну, но важную мысль отца, и только её. В православном космосе мы находим странный образ по имени «София, премудрость Божья», фигурирующий на иконах как довольно крупная полуженщина-полуптица, в красном одеянии. Однако в Книге книг ни о какой красной женщине с крыльями не говорится – образ проник контрабандой, из гностических еретических учений, вычищенных ортодоксами из богословской жизни грубо и оттого нетщательно. София гностиков – падшее, заблудшее божество, сделавшее ошибку в выборе супруга и родившее несовершенного Демиурга, который, собственно, и есть творец нашего мира.