Школа насилия - Ниман Норберт - Страница 24

Тем лучше для них и для меня, что Люци чувствует себя там хорошо. У деда и бабушки она получает то, чего родители, хоть тресни, не могут ей предоставить.

Одно поражение похоже на другое. Потерпевшие жизненную катастрофу помогут следующим неудачникам преодолеть самое худшее. Может быть.

Как она прыгала у калитки, как махала рукой, как радовалась. За все время пребывания у меня она ни разу не была настолько ребенком.

А я наконец-то снова один. Или к сожалению. Или как получится.

III. ОСЕНЬ

1998 г.

И вдруг я увидел ее; она стояла в стеклянной галерее между школой и спортзалом, у задней входной двери; в первый же день школьного года. Прислонилась к окну в неуютном, в это время почти пустом переходе, держала в руке сумку, словно ждала меня. Невероятно. Я шагнул прямо к ней, как будто мы условились, все обговорили. Поглядев друг другу в глаза, мы словно вступили в заговор. Непостижимо. И вместо того чтобы поздороваться, я молча открыл дверь, она молча ко мне присоединилась, и мы вышли на спортивное поле, пересекли его и направились к стоянке.

Дело в том, что я в порядке исключения приехал на машине, а утром угодил в пробку. Прибежал к школе весь в мыле, успел только до уроков заглянуть в учительскую. И едва я выдавил из себя «доброе утро», обычный пароль, на который, как обычно, не получил отзыва, ко мне снова вернулось до жути знакомое, парализующее чувство непричастности. Нет, коллеги вовсе меня не отшивали, да я и не припомню, чтобы они когда-то это делали. Просто мне показалось, что я тут не на своем месте. Действительно, с самого первого шага в учительской я ощущаю застоявшийся, душный, пропахший дешевыми моющими средствами и линолеумом школьный воздух, который и летом, и предыдущей весной, и прошлой зимой, и прошлой осенью, и в течение многих предыдущих лет, весен, зим, осеней вызывал во мне одинаковое отвращение.

Эти каникулы — снова коту под хвост, говорил я себе, вешая на гвоздь свой плащ. И наверняка, додумывал я свою мысль, скоро любые шорохи, самые тихие и слабые, начнут кричать, терзать, сбивать меня с ног. Поэтому я применил прием энергичных равномерных вдохов и выдохов. Закрыв глаза, встал перед стеной из плащей и пальто. Дышал как можно глубже, животом, как во время бега трусцой. Вот повод вспомнить, что пора наконец снова начать пробежки. Потом повернулся лицом к учительской, шуму голосов и как бы к своей судьбе и понял, что никогда еще не приступал к занятиям в более мерзком состоянии.

Я спасался бегством, просто-напросто удирал, когда натолкнулся на Надю. Мне хотелось одного: забиться в угол, заткнуть уши, заклеить глаза. Эта потребность была такой огромной, импульс настолько мощным, что я ужаснулся. Впереди маячил пошлый, бессмысленный учебный год, надо было выжечь этого демона из головы, все равно чем: трусцой, сном, телевизором. Только бы вырваться, пусть на день, из лениво разинутой пасти глупого серого бетонного монстра, ведь пасть может захлопнуться в любой момент. Приступ малодушия, паники, безумия.

И один вид Нади, то есть просто самый факт существования, присутствия в мире кого-то подобного ей, должен теперь означать мое спасение, это же ясно как день. Момент истины. Вдруг является Надя, простая и, так сказать, непререкаемая, как давно готовый ответ и логический вывод. Нужно только протянуть руку за ответом, сделать вывод. Я просто должен забрать Надю с собой, увести ее с собой, вот как просто.

Между прочим, явно всего несколько дней назад она наголо обрила голову, сейчас уже появилась щетинка, сквозь которую просвечивает белая кожа. И вот она уже идет рядом со мной, как будто это самая нормальная вещь на свете, и мы еще не дошли до машины, а я не могу удержаться и быстро глажу ее по голове. Совсем легко. Как бы ненароком касаюсь этой легкой щетинки. На ощупь она, против ожидания, и вправду пушистая. Надя отвечает на это своей типичной короткой усмешкой, скользящей наискосок снизу вверх, для чего она изумленно приподнимает бровь с колечком, и вот так, ты только представь, поднимает голову и прижимается затылком к моей ладони, вот так, конечно, просто чудо. Домашнее животное, которое хочет, чтобы ему почесали загривок, непроизвольно думаю я. Или, скорее, думаю я, похоже на то, что нас связывает старая дружба, которая продолжилась с того момента, когда она, давным-давно, прервалась. Такая вот радость, а мы уже садимся машину. Не сказав до сих пор ни единого слова. Ей-богу. Надя плюхается на сиденье рядом со мной, и только в момент, когда я поворачиваю ключ зажигания, мне приходит в голову, что я имею ни малейшего понятия, куда мы вообще-то едем.

Уже забыл!

— Пожалуйста, называй меня Франком, — наконец говорю я, когда мы выезжаем со стоянки. — Ведь у меня нет никаких уроков в вашем классе, ведь я уже не твой учитель. Ведь у нас нет никаких общих дел в школе. Что скажешь?

И она кивает в ответ, ты представляешь, меня это ошеломило, в моем-то настроении, Надя кивает, больше ничего, никаких колебаний. Да-да, ликует у меня в душе, с ней происходит то же, что и со мной. Какой день!

— После такого начала года, — говорю я, когда мы выезжаем на шоссе, — такое счастье после такого мерзкого начала. Встретить тебя. И то, что ты меня ждала. — Я нарочно это подчеркиваю. А она не возражает. Она не возражает, слышишь, значит, это правда, думаю я, и закусываю удила. Интересно, она представляет себе, срывается у меня с языка, что значит навек похоронить себя в этом бункере? Чувствовать, что приговорен к пожизненному заключению. Каждый день входить к этим учителям, в их учительскую, и в тот же момент превращаться в так называемого коллегу по работе. Того еще коллегу. — Ты, слава Богу, выдержала это два года, кандалы, тюрьму, каторгу. — Боковым зрением я вижу ее левую руку, левую ногу. Колено, на котором стоит школьная сумка. Надя носит джинсы. Я не слишком хороший водитель, не могу даже на секунду обратить к ней взгляд, смотрю прямо вперед в ветровое стекло, так что почти ложусь грудью на руль.

— Прямо и направо, — говорит она, я перестраиваюсь в нужный ряд, делаю правый поворот, и все более мрачная картина утреннего расклада в учительской рисуется у меня в голове. Я вижу, как они сидят, каждый и каждая, на своих традиционных местах. Некоторые, говорят, приходят к семи, ты только представь, Надя, например старый Лембах.

Теперь я завелся, жуткая потребность выговориться слишком долго копилась во мне. Как ни старался я возвести плотину моим разговором с тобой. Этим смешным псевдоразговором. Плотину снесло. Поток моих откровений хлынул, грозя затопить Надю. Я и сам был поражен, но что это меняет. Меня прорвало. И я уже не мог остановиться.

— Лембах и эта новая стажерка, — лавина несется все дальше, сметая на пути нас обоих, — как бишь ее, ах да, Пагеншнитт, латынь и закон Божий. Они всегда садятся подальше друг от друга за стол в учительской, проверяют тетради, готовятся к урокам, откуда мне знать, и, как только входишь в учительскую, сразу натыкаешься на них. И на чудака физика с его тонкими усиками и шелковым шейным платком. А напротив него вечно торчит эта бледная молоденькая ехидна, и зря она старается получить штатную должность, ее ни за что не возьмут. — Я злобствую, я ругаюсь и чувствую облегчение, как пьяный, который наконец начал блевать. — Лембах, — издеваюсь я, — с его поджатыми губами, все время копается в своих пособиях, он их укладывает в геометрическом порядке и постоянно перекладывает, добиваясь совершенства. А ехидна каждые две минуты бросает на него укоризненные взоры. И он отвечает униженной улыбочкой.

Учитель, — говорю я (а Надя говорит, сейчас опять направо), — я даже иногда тихо повторяю это слово про себя. Направляясь к кофеварке, я часто вслух повторяю «учитель», это как удар в лицо. Вот, значит, как ты выглядишь, думаю я, возвращаясь на свое место с чашкой в руке между фикусами, пальмами юкки и коллегами, тоже помешивающими кофе, какое ханжество. Учитель, учитель, учитель, понимаешь, Надя, — говорю я, — от этого можно взбеситься. Эти как бы случайно сдвинутые столы, три так называемые бригадные рабочие площадки, ты же их знаешь, на самом деле забронированные места в кафе. Во-первых, самое большое место, где сидит компания физкультурника Диршки, о Господи, конечно, рядом с кофейной стойкой. Обаятельный Роберт Диршка, мастер по серфингу, планерист, остряк и петух со своим курятником, он травит скабрезные анекдоты, они гогочут. Мне каждый раз приходится протискиваться на свое место мимо этого шоу-одного-клоуна.