Школа насилия - Ниман Норберт - Страница 25

Я ведь ничего не имею против их развеселой компашки, — выдаю я, наверное, слишком беспомощно. Между тем мы уже выехали на кольцо, покидаем центр, Надя помахивает сигаретой. — Кури, конечно, — говорю я. — А что можно возразить против таких жизнерадостных, таких безвредных людей. Эта трещотка Эрдман, загорелая дочерна в любое время года, эта восхитительная новенькая, как же ее фамилия, экономика и спорт, Карола Вендт, точно. Серьезно, большинство даже в принципе мне улыбается. Как и друг Леандер Лоренц. Ну, этот красавчик, глупый как пробка, тоже преподает немецкий. Фанат Толкиена, между прочим, я тебе о нем уже рассказывал. Не учитель, а мечта. И кроме того, он каждое утро загораживает мне дорогу, его длинные ноги не умещаются под столом, и он выдвигает стул в проход. И каждый раз так мило улыбается, когда я протискиваюсь мимо.

Я что хотел сказать, Надя… — И тут, пока на нас надвигался красный светофор, я действительно повернулся к ней и при этом нечаянно слишком сильно нажал на тормоз, так что нас здорово тряхнуло и Надя, кажется, по-настоящему испугалась. Потому что ее широко раскрытые, прыгающие вверх-вниз глаза что-то ищут в моих. Такого выражения я никогда в них не видел. Боится предательства, вот оно что, догадываюсь я и, конечно, немедленно прошу прощения: — Я сегодня немного нервный, — оправдываюсь я, и так далее, а тем временем неуклюже нагибаюсь в ее сторону, не прикасаясь к Надиным ногам, нащупываю ее школьную сумку, соскользнувшую с колен во время моего неловкого торможения. На ней спортивные туфли, разумеется, классические кроссовки «адидас» до лодыжек. Но тут и она берется за свой ярко-зеленый рюкзак, наши руки слегка соприкасаются. На полу валяются несколько тампонов, их Надя тоже лихорадочно собирает с пола. Практики не хватает, размышляю я, когда светофор моргает, я включаю сцепление, но из-за идиотского возбуждения так спешу, что мотор глохнет, и еще, и еще раз, мой маленький «фиат» заводится только с четвертой попытки. Честно говоря, он не столько катит, сколько скачет вперед, подгоняемый оркестром автосигналов. Аж шины пищат. — Мне очень жаль, — бормочу я смущенно, — водитель из меня никудышный.

Теперь вдруг вся ситуация представляется мне ужасно неловкой. Я даже не знаю, как выйти из положения, поскольку мне неизвестна сама цель поездки. Не могу же я просто высадить девушку у дверей, это было бы еще бестактнее. Конечно, я стесняюсь, а ты как думал. Но ты не знаешь Надю, я сам был ошеломлен, почти растроган. Столько деликатности. У молодой девушки. Если это и в самом деле чувство такта, а не наивность или недалекость или равнодушие, я и сам не слишком понял, знаешь ли. Сейчас мне кажется, что она сделала единственно правильный, королевский ход, помогла мне выбраться из дурацкого положения. И мое смущение мгновенно испарилось, даже уступило место еще более возвышенному, чем прежде, чувству, когда Надя без обиняков сказала мне, куда мы едем. К ней домой, конечно, то есть до того места, где я ее высажу. К тому же она закурила вторую сигарету и передала ее мне.

И потом, после короткой паузы, она добавила:

— Что ты хотел сказать, Франк?

Франк, сказала она, именно тогда она назвала меня по имени, впервые на ты, у меня чуть сердце не выпрыгнуло, все, все хорошо, все к лучшему. Мне, говорит, это действительно интересно, давай, рассказывай дальше, Франк.

— Что тут интересного, Надя? — осторожно продолжаю я, потому как, несмотря ни на что, что-то здесь было весьма странное, и не только для тебя, любезный мой спортсмен. В самой формулировке. «Мне это действительно интересно». В ее устах это прозвучало немного снисходительно и искусственно. Как на сеансе психотерапии. Да и мне неохота выглядеть занудой, ты и сам понимаешь. Поэтому я говорю, что тут может быть интересного. То есть, говорю, с сопляками нужно уметь, как они выражаются, ясное дело, для них это что-то значит, точнее говоря, для них это все. Сопляков нужно ставить на место, это и есть квалификация учителя. Так они считают. Если умеешь, значит ты высокий класс. Немудрено, что Диршка — их руководящий жеребец. Автоматически, в силу естественной необходимости. У него же несколько спортивных секций, которые задают тон на школьных праздниках, и команда сноубордистов в зимнем лагере. С похабными анекдотами и прочим. Кнут и пряник, такова их волшебная формула. И по неизвестным причинам я тоже имею сомнительную репутацию любимца сопляков. Я бы мог в любое время подсесть к ним, Надя, на полном серьезе, они бы приняли меня в свои объятия. Увы, господа, увольте. Это не для меня, ясное дело. Не правда ли? Не для меня.

И уж тем более не для меня второй стол, где компания раза в два меньше. Он стоит, конечно, в самом центре учительской. Но я даже вообразить не могу, что присоединюсь к ним, буду любезничать, вступлю в разговор, абсурд, я снова завожусь, выбрасываю в окно едва закуренную сигарету, какой-то мерзкий вкус у этих «Мальборо». Мне с этой публикой не по пути. Прочие учителя называют их продуктами шестьдесят восьмого года — так и брызжет, и пузырится, и выплескивается из меня. — Это не столько поколение, даже не идеология, скорее диагноз. Там сидит эта Шоппе, которая начинает уроки французского или английского с пресловутых упражнений по системе Ки-Гон, обожает астрологию, целебные камни и так далее, на самом деле ей, не поверишь, всего тридцать два года, так что ей там самое место, как и нашему дорогому доктору Мекеру.

Левый Фриц, ох. Он еще в студенческие времена в самом деле был руководящим кадром какой-то марксистской группы. И здесь тоже изрекает непреложные истины, а как же иначе. Носит ленинскую бородку и венчик волос до плеч вокруг лысины. Похоже, все это осталось еще с той эпохи. Так сказать, традиция. С тех пор он уж поседел. В выпускном классе он будет вам до посинения вдалбливать Гёльдерлина и «Ифигению в Тавриде» Гёте, могу поспорить на что угодно. Черт, во всяком случае, когда я прохожу мимо, мне всякий раз кажется, что я помешал какой-то конспиративной явке. Они мгновенно замолкают, а на их физиономиях появляется этакое особое выражение, импозантная смесь сожаления и упрямства. В общем-то смешно. Как будто они вот-вот лопнут от сознания важности своего заговора, а в следующий момент снова кажется совершенно несущественным, что кто-то их подслушивает. На меня это во всяком случае действует так, словно они только того и хотят. Чтобы я подслушал их крамольные речи. Гневные тирады о потребительском мышлении, телевидении, компьютерных играх, рыночном терроре и так далее.

Даже когда, например, Кристель Шнайдер пытается обсуждать восприятие действительности, как она неуклюже выражается, искаженное медийными средствами, совершенно изуродованную жизненную реальность молодежи. Дескать, мы, учителя, все-таки должны как-то реагировать. Руки она положила на стол, соединив кончики пальцев, взгляд устремлен в стакан недопитого молока. Толстая золотая цепочка вибрирует на напряженной жилистой шее, а шея ходит ходуном, как будто у этой всегда такой сдержанной женщины выскочило из груди и застряло в глотке сердце. Именно у нее, этой умной, дисциплинированной, обычно такой энергичной биологини со строгим узлом волос. У нашей самой любимой, пользующейся всеобщим доверием учительницы. Да и как ее не любить? Говорят, у нее была даже связь с фрицем. Ей-богу, не вру, какая-то история с этим жутким доктором Мёкером. Секс в охотничьей хижине, Роберт Диршка лично засек их, о чем и оповестил весь педсовет. Она тогда пробивала свой экологический проект. Раздельные контейнеры для мусора в школе, экскурсии в леса и на луга с небольшими практическими заданиями для детей, помнишь?

Похоже, надо иметь много мужества, чтобы высказывать в этом кругу определенные мысли, если тема почему-либо не устраивает бывшего любовника госпожи Шнайдер. После подобных нарушений неписаного устава Фриц немедленно призывает коллег, цитирую, «вернуться на землю фактов». Читает лекцию о неолиберальном заговоре, порабощении, промывке мозгов, сексуальной эксплуатации, промышленном производстве потребностей, вещизме и шопинге. Дескать, универсум — это универмаг. А прочие благоговейно молчат.