О водоплавающих - О'Брайен Флэнн - Страница 19

19

— Прекрасно. Просто замечательно, — присоединился Ферриски.

— Я же говорил — мировая вещь, — сказал Шанахэн. — Слушайте дальше.

Когда в кармане свищет ветер, Кобыле ж наплевать на кнут, Одни долги на целом свете, — Пусть пинту пива вам нальют.Когда от боли вам не спится,И ноги просто не несут,А врач твердит: «Пора в больницу!» — Пусть пинту пива вам нальют.

— Есть в этой пииме нечто, я бы сказал, непреходящее. Внятно я излагаю, мистер Ферриски?

— Вне всяких сомнений, это грандиозно, — ответил Ферриски. — Продолжайте, продолжайте, мистер Шанахэн. Неужели же это все?

— Вы готовы? — спросил Шанахэн.

Когда в кладовке нет ни крошки, Когда в кишках голодный зуд, А весь обед — две чайных ложки, Пусть пинту пива вам нальют.

— А теперь что скажете?

— Этой пииме суждена долгая жизнь, — отозвался Ламонт. — Ей будут внимать и рукоплескать потомки...

— Погодите, дослушайте до конца. Последний штрих, виртуозное мастерство.

— Здорово, просто здорово, — сказал Ферриски.

Хоть жизнь дерьмо, сейчас и прежде, Невзгод стряхните гнусный спуд, Под солнцем место есть надежде — Пусть пинту пива вам нальют!

— Нет, вы когда-нибудь слышали что-нибудь подобное? — выпалил Ферриски. — Пинта крепкого, каково?! Помяните мое слово, Кейси — человек двадцать первого века, и никаких «если». Он знал себе цену. И даже если бы больше ничего не умел, он знал, как написать пииму.

— Ну что, говорил я вам, что это вещь? — сказал Шанахэн. — Меня на мякине не проведешь.

— Понимаете, есть в этой пииме некая непреходящесть. Я имею в виду, что пиима эта будет звучать повсюду, где собирались, собираются и будут собираться ирландцы, она будет жить до тех пор, покуда ирландская поэзия, по воле Всевышнего, укоренилась на этой земле. Что вы об этом думаете, мистер Шанахэн?

— Будет, мистер Ламонт, обязательно будет.

— Ни капельки не сомневаюсь, — не унимался Ферриски.

— А теперь ты поведай нам, мой Старый Хронометрист, что ты обо всем этом думаешь, — снисходительно-ласково произнес Ламонт. — Поделись со мной и моими друзьями вашим высокоученым, вдумчивым и беспристрастным мнением, сэр Сказочник. А, мистер Шанахэн?

Заговорщики тонко перемигнулись в пляшущих отблесках пламени. Ферриски легонько хлопнул Финна по колену:

— Па-дъем!

— А потом Суини, — молвил желтокудрый Финн, — произнес такие стихи:

Обойди я хоть каждый холм, не сыскать в этом буром мире краше хижины одинокой моей в Глен-Болкане.Мила мне зелень зеленой воды, мила мне свежесть вольного ветра, мила мне ряски зеленой ряса, краше всех кустистый поточник.

— Пошло-поехало, — сказал Ламонт. — Поистине доброе дело сделает тот, кто придумает, как его заткнуть. Прямо расцеловал бы такого.

— Пусть говорит, — возразил Ферриски, — может, ему от этого легче станет. Должен же он перед кем-то выговориться.

— Лично я, — нравоучительным тоном произнес Шанахэн, — всегда готов выслушать, что скажет мой соотечественник. Мудрый человек слушает, а сам помалкивает.

— Безусловно, — сказал Ламонт. — Старый мудрый филин на дубе старом жил. Он чем больше слушал, тем меньше говорил. А болтал чем меньше, тем он слушал больше. Почему не может каждый быть такой же?

— Верно замечено, — сказал Ферриски. — Поменьше разговоров, и все будет в порядке.

Финн продолжил свой рассказ, терпеливо и устало, медленно произнося слова, обращенные к огню и к шести почтительным полукругом обступившим его ботинкам. Голос старика доносился из тьмы, окружившей место, где он сидел.

Мил мне упругий цепкий плющ, мил мне краснотал гладкоствольный, мил мне тесно сплетенный тис, краше всех берез благозвучье.Цепкий плющпрорастает сквозь ствол корявый, я сижу на верхушке кроны, тошно было б ее покинуть.Вместе с жаворонком на заре я лечу, его обгоняя, перепархивая валуны на высоких вершинах холмов.Он взмывает передо мной, горделивый голубь, мне несложно сравняться с ним — отросло мое оперенье.Глупый и неуклюжий глухарь, он взмывает ввысь надо мною,вижу я в нем рдеющий гнев, черный дрозд заходится криком.Мелкие лисы скачут на меня и от меня, волки их рвут на части, до меня долетают их крики.И бегут они вслед за мной своей быстрой побежкой, я ищу от погони спасенья на горной вершине.Там не дождь по воде сечет, а колючий град, я, бессильный и бесприютный, на вершине один.Цапли громко перекликаютсяв холодном Глен-Эле, быстролетные стаи летяттуда и оттуда.Мне не нужен безумья людского рокот, мне милее курлыканье птиц в их родном краю.Мне не радует слух перекличка рожков на заре,мне милее барсучий клич в Бенна-Броке.Того менее мне радует слух громкий глас трубы боевой, мне милее голос оленя, рогача ветвисторогатого.Плуг проходит весной по земле, от долины к долине, неподвижно олени стоят на вершинах горных вершин.

— Извините, что прерываю, — нетерпеливо встрял Шанахэн, — но я придумал стих. Сейчас-сейчас, погодите минутку.

— Что?!

— Слушайте, друзья. Слушайте, пока не забыл.

Когда олень на горном кряже Мелькнет рогами там и тут, Когда барсук свой хвост покажет, — Пусть пинту пива вам нальют.

— Господи Иисусе, Шанахэн, вот уж никогда не думал, что у вас тоже дар, — изумленно произнес Ферриски, широко раскрыв глаза и обмениваясь улыбками с Ламонтом, — никогда и подумать не мог, что в вас такое сокровище. Вы только посмотрите на нашего пиита, мистер Ламонт. А, каков?