О водоплавающих - О'Брайен Флэнн - Страница 20

20

— Круто, Шанахэн, клянусь, это было круто, — сказал Ламонт. — Давайте пять.

Протянутые руки встретились, и благородное дружеское рукопожатие свершилось на фоне пылающего камина.

— Ладно-ладно, — сказал Шанахэн, похохатывая горделиво, как павлин, — смотрите руку не оторвите. Вы мне льстите, господа. Вот бы сейчас отпраздновать, по десять кружечек на каждого!

— Узнаю крутого Шанахэна, — сказал Ламонт.

— Прошу тишины в зале суда, — предупредил Шанахэн.

Мерное бормотание, доносившееся с кровати, возобновилось:

Олень из ущелий Слив-Эвлини, олень с откосов Слив-Фуада, олень из Элы, олень из Орери, безумный олень из Лох-Лейна.Олень из Шевны, олень из Ларна, олень из грозной доспехами Лины, олень из Куэльны, олень из Конахала, олень из двугорбого Бэренна.О матерь этого стада, седина на шкуре твоей, не оленята идут за тобой, рогачи ветвисторогатые.Поседела твоя голова,там-на-плащ-не-очень-малый-хватило-бы-шкуры,окажись я на каждом отроге рогов,разветвился б отрогами каждый мельчайший отрожец.Громко трубит олень, что идет ко мне через долину, так удобно было бы сесть на вершину рогов ветвистых.

Закончив эту долгую песнь, вернулся Суини из Фиой-Гавли в Бенн Боган, а оттуда направился в Бенн-Фавни, и дальше — в Рат-Мурбулг, но нигде не мог он укрыться от зоркого взгляда ведьмы, покуда не добрался до Дун Соварки, что в Ольстере. Обратился он лицом к ведьме и прыгнул что было силы с самой верхушки крепостной башни. Ведьма, не раздумывая, кинулась за ним и низринулась в пропасть, в клочья изодравшись об острые скалистые уступы, пока не упали кровавые ее останки в глубь морскую — так и сгинула она в погоне своей за Суини.

Потом странствовал он еще по многим местам месяц и еще полмесяца, останавливаясь передохнуть на поросших мягкой травой-муравой холмах, на обдуваемых свежим прохладным ветром вершинах, а по ночам находя пристанище в густых древесных кронах, и продолжалось то месяц и еще полмесяца. Прежде чем покинуть Каррик-Аласдар, сочинил он прощальные стихи, сетуя на постигшие его многие муки и печали.

Бесприютная жизнь моя, без мягкой постели, прожигающий холод, снегопады и ветры.Леденящие ветры, тень бессильного солнца, мой древесный приют среди голой равнины.Зов призывный оленя среди чащи, за оленьей тропой ропот белого моря.Сжалься же, о Создатель, смертоносна печаль моя, хуже черного горя, Суини-иссохшие-чресла.Каррик-Аласдар — вольница чаек,горько здесь, о Творец, неприветлив он к гостю.Наша встреча горька, две истонченные цапли, истончились мои бока, клюв ее истончился.

После чего двинулся Суини в свой скитальческий путь, пока не пересек наконец гибелью грозившее бурное море и не очутился в царстве бриттов, где повстречал человека, страдавшего таким же недугом, — безумного бритта.

— Коли ты безумец, — обратился к нему Суини, — то скажи мне, как тебя звать-величать.

— А зовут меня Фер Калле, — отвечал тот.

И стали они, неразлучные, странствовать вместе в мирном согласии, переговариваясь между собою изысканными стихами.

— О Суини, — молвил Фер Калле, — пусть каждый из нас двоих блюдет другого, покуда мы любим и доверяем друг другу, и пусть кто первым заслышит крик цапли над сине-зеленой водой, или звонкий голос корморана, или как прыгает лесной кулик с ветки на ветку, или как поет, проснувшись, ржанка, или как хрустит-похрустывает сухостой, или кто первым увидит тень птицы в небе над лесом, — тот пусть окликнет и предостережет другого, дабы мы могли не мешкая улететь прочь.

И так странствовали они вдвоем многое множество лет, когда вознамерился безумный бритт сообщить Суини некую весть.

— Воистину должно нам сегодня расстаться, — сказал он, — ибо конец моей жизни близок и я должен отправиться туда, где мне суждено умереть.

— Какого же рода то будет смерть? — спросил Суини.

— Нетрудно ответить, — сказал бритт. — Отправлюсь сей же час в Эас-Дубтах, и порыв ветра налетит, и подхватит меня и швырнет в бурный водопад, где я утону, а после похоронят меня на святом кладбище, и вниду я в Царствие Небесное. Таков мой конец.

Выслушав эту речь, произнес Суини прощальные стихи и вновь взвился в поднебесье, держа путь — наперекор страхам, и ливням, и бурям, и снегу — в Эрин, находя себе приют то здесь, то там, на вершинах и в низинах, в дуплах могучих дубов, и не ведал он покоя, покуда не достиг вновь вечно благодатной долины Болкан. И встретил он там умалишенную, и обратился в бегство, легко, бесшумно, призрачно взмывая над пиками и вершинами, пока не очутился в долине Борэхе, лежащей на юге, где и сложил такие строфы:

Холод холодит мое ложе на вершине в Глен-Борэхе, слаб я, мантия с плеч не струится, в остролисте живу язвящем.Глен-Болкан журчисторучейный — вот приют мой и утешенье, и с приходом Самайна, иль лета, утешаюсь я в этом приюте.Ибо пища моя в ночи — все, что пальцы мои срываютпод дубовой тенью тенистой дубравы, — травы и плоды в достатке.Ягоды, орехи и яблоки, ежевика и желудь с дуба, и малина лесная — вот яства мои и терновника терний тернистый.Дикий щавель и дикий чеснок, ряска, чисто промытая — изгоняют голод из чрева, горный желудь, шиповник душистый.

После долгого пути и рысканья в поднебесье на закате достиг Суини берега широко разлившегося Лох-Ри и устроился той ночью на покой в развилке дерева в Тиобрадане. И ночью той обрушился на дерево то снегопад: самый суровый снегопад из всех снегопадов, которые выпали на долю Суини с того дня, как тело его покрылось перьями, что и подвигло его сочинить такие строфы:

Велика моя скорбь в эту ночь, чистый воздух режет мне тело, ноги сбиты, щеки в зелени, вот расплата, Господь всемогущий.Тяжела она, жизнь без крова, горька, о бесценный Иисусе! Ем я ряску пышнозеленую, пью я воду потоков студеных.На древесных маюсь вершинах, по утесника веткам ступаю, мне не люди, волки — товарищи, по полям бегу с красным оленем.