Красным по черному - Огнев Александр - Страница 17

При этом воспоминании в глазах у него потемнело, и горячая волна захлестнула, казалось, всего — с головы до пят. На какое-то мгновение позабылись даже нынешние проблемы и переживания. «Ничего, — скрипнул он зубами, и, сунув руку в карман брюк, крепко сжал кощеевский нож, — я умею ждать. Главное, чтобы кто-то не опередил!»

Во дворе он первым делом взглянул на окна. Свет горел в обеих их комнатах и у соседей тоже. Тёмным оставалось единственное окно кухни. Поправив рюкзак, по обыкновению висящий на одном плече, и вдохнув напоследок полной грудью морозного воздуха, он вошёл в подъезд.

Дверь открыла Лизавета и, даже не поздоровавшись, спокойно-безразлично произнесла (словно он только что вышел и вернулся за забытыми ключами):

— А, пришёл сыновний долг исполнить, вспомнил — второй раз за две недели — про мать? Не поздновато? — Она отступила в сторону, пропуская его в квартиру. — Уезжать собрался, не иначе. День приезда, день отъезда…

Тон оставался, как будто, ровным, но глаза… Её глаза! Во всю свою жизнь потом ни разу не встретил он человека — ни женщины, ни мужчины, — который умел бы так разговаривать глазами…

Не успел он переступить через порог и закрыть дверь, как в прихожую из комнаты, зябко кутаясь в свою старенькую шерстяную шаль, вышла мать. Лиза молча обняла её.

— Здравствуй, мама, — слабо улыбнулся он. — Вот, уезжаем сегодня. Зашёл попрощаться, а ты болеть надумала.

Мать ответила не сразу. Она довольно долго и как-то… отрешённо-грустно смотрела на него своими (ставшими вдруг похожими на Лизины!) огромными, почему-то в тот момент застывшими, немигающими глазами. Затем вздохнула и, слегка кивнув головой, тихо, но отчётливо произнесла лишь два слова:

— Прощай, сын.

После чего ласково высвободилась из объятий Лизы и вернулась обратно в комнату, плотно прикрыв за собой дверь…

Только сейчас, спустя целую жизнь и совершив в конце её, быть может, главную, неискупимую ошибку в отношении брата своего, Владимир Кушнарёв в считанные секунды понял то, чего не услышал и не разглядел тогда, в полумраке длинной кишки-прихожей.

Ванёк совсем не сгоряча сказал ему накануне про смерть брата! Они все — и он, и Лиза, и мама — всё знали и всё это время ждали! Все две недели! До последнего ждали, что он отступится, одумается, перерешит! Причём, сам.

А не дождавшись…

Да, именно такие глаза бывают у людей, похоронивших кого-то из близких.

Глава 16

Память сердца (Продолжение)

Выйдя из больницы, генерал Кривошеин твёрдым шагом (хотя, пожалуй, чуть медленнее, чем всегда) направился к уже ожидавшей его машине.

Против обыкновения, он сел назад, откинулся на сиденье и, закрыв глаза, тяжело и как-то странно вздохнул.

Громкий вздох этот больше походил на приглушённый стон. Водитель бегло взглянул на Ивана Фёдоровича в зеркало и, увидев бледное, перекошенное лицо, тут же обернулся:

— Вы в порядке? Может, врача, товарищ генерал?..

— Не дождёшься. Поехали!

— В управление?

Кривошеин ответил не сразу, вначале взглянул на часы. Пять минут седьмого. Конечно, он поцелует замок… Впрочем, почему? Есть же ключ, который — на всякий пожарный — Юрий вручил ему несколько лет назад, когда купил эту квартиру. На всякий пожарный… Куда уж «пожарнее»!..

— Ты помнишь, где живёт мой сын? — спросил он водителя.

— На Моховой? — отозвался тот полувопросительно.

На Моховой… За эти годы Иван Фёдорович лишь дважды побывал там. Первый раз Юра пригласил осмотреть своё новое жилище, а вторично он уже сам — без приглашения — заехал на часок поздравить сына с тридцатилетием. Юрий ещё познакомил его тогда с этой несчастной девочкой, которая потом неожиданно умерла…

— Там меня высадишь, и будешь свободен на сегодня. Только сейчас, давай, к Поклонке, а не через площадь Мужества.

Выехав на проспект Луначарского, водитель развернул и направил машину в сторону Озерков. Время от времени он поглядывал в зеркало на генерала. Можно было подумать, что тот задремал, если бы не гуляющие желваки и не пальцы, периодически постукивающие по небольшому пакету (формой и размерами напоминающему видеокассету), который он сжимал в руках.

Нет, Кривошеин не спал, а о чём-то напряжённо размышлял. И мысли его были явно невесёлыми…

Юрий предпочитал сам (раз в месяц или два) наведываться к нему в гости, нежели принимать у себя. Иван Фёдорович относился к этому спокойно. Вообще, в глубине души он испытывал двоякое чувство. С одной стороны — комплекс вины перед сыном за то, что и в детстве, и в юности так мало мог уделять ему времени и внимания; с другой — гордость за него, поскольку всего, чего он достиг, он добился сам, без посторонней помощи и особой поддержки. Юра без блата поступил в театральный институт и успешно его окончил. Первый же снятый им фильм — «Предисловие жизни» — удостоился сразу двух призов и принёс ему известность. Правда, потом он ушёл в какое-то элитарное кино, которое делается по специальным заказам и продаётся заказчику на корню, но… Этот богемный мир всегда жил по своим, особым законам, и слава Богу, если его способности и там оценили по достоинству! Сколько талантливых и знаменитых людей — артистов и художников, писателей и композиторов — потеряли себя в этих так называемых новых условиях, сколько из них погибло от алкоголя и наркотиков!

Жаль только, личная жизнь у Юры пока не задалась. Похоже, любил он ту девочку…

Так думал он до сих пор. А что думать теперь?

Всего несколько часов назад он — добровольно и по собственной инициативе! — отправился к Монаху для вполне конкретного разговора. И хотя прекрасно понимал — эта встреча не будет простой — никак не ожидал, что в результате её окажется так жестоко замарана и растоптана вся его прошлая жизнь.

Впрочем, что значит «прошлая»?..

Лизонька, Коля Бовкун и Юрий — по сути, всё, что было в его жизни. Точнее, они и являлись самой этой жизнью. Он не любил ни одной женщины, кроме жены, у него не было друга, ближе, надёжнее и вернее Коли Бовкуна, а Юра, усыновлённый им после гибели Николая, и до того был для них с Лизой больше чем сыном. И вот теперь, вдруг…

Да, кажется, Владимир Кушнарёв снова нокаутировал его, как тогда, — безжалостно и хладнокровно. С какой сатанинской усмешкой вручил он ему этот вещдок! Иван Фёдорович из-под опущенных век в очередной раз взглянул на пакет с кассетой, который держал в руках и который, казалось, жёг ему пальцы.

Откуда-то сбоку донёсся прерывистый вой приближающейся сирены. Кривошеин, сощурившись, посмотрел в окно.

Они стояли перед светофором на Светлановской площади, а со стороны «Пионерской» сюда неслась «скорая», раздражённо маневрируя в плотном потоке машин. Поскольку в пропитанном июньским солнцем воздухе на фоне голубого неба проблесковых маячков её почти не было видно, водитель пытался рёвом воздействовать на чутко спящую сознательность отдельных автолюбителей.

— Может, и мы мигалку задействуем, товарищ генерал? Вон, что творится…

В самом деле, проспект Энгельса — насколько хватал глаз — был забит машинами. После трудового дня люди спешили за город.

— Обойдёмся без мигалок, — Кривошеин вновь откинулся на спинку сиденья. — В отличие от «скорой», у нас цвет не тот.

Чем не угодил чёрный цвет старику, водитель не понял, так как не знал его известного высказывания о чёрных машинах, содержимое которых везут торжественно и аккуратно. Однако уточнять не стал, чувствуя, что генералу сейчас не до этого.

Действительно, вновь заставляя себя сконцентрироваться на дне сегодняшнем, так неожиданно жестоко перевернувшем всё и вся, Иван Фёдорович невольно уносился мыслями в далёкое прошлое. И прошлое это, будучи неотъемлемой частью его биографии, до сих пор, как выяснилось, для него самого оставалось неведомым.

Кривошеин горько усмехнулся: «Оказывается, это не всегда приятно — узнавать о себе что-то новенькое…»