Красным по черному - Огнев Александр - Страница 22

Поскольку Никола уже жевал, ответил Иван:

— Студенты. Из Ленинграда.

— Хороший город… Красивый… И люди… А отец не любил…

Собеседник замолчал и, казалось, задремал.

Никола вопросительно взглянул на Ивана. Тот отрицательно покачал головой и, спокойно откусив бутерброд, спросил:

— А как вы догадались, что мы — не местные?

Василий Иосифович, не открывая глаз, слегка усмехнулся:

— Местные вряд ли зашли бы ко мне за стаканчиком… — И вдруг порывисто сел на диване. — Вот теперь — наливай, как положено, по полной. Только уже не эту бодягу. — Он открыл тумбочку и достал оттуда бутылку. — На, Ваня, ты у нас виночерпий сегодня. Однако ещё одной малости не хватает. Я сейчас…

Он впервые поднялся со своего ложа (оказавшись, к удивлению ребят, совсем невысокого роста) и вышел на кухню. Иван вновь наполнил стаканы, а Никола, затолкав в рот остатки второго бутерброда, встал, подошёл к фотографиям на стене и… чуть не подавился. Усиленно работая челюстями и не отводя взгляда от фотографий, он сделал шаг в сторону и стукнул друга по плечу. Тот отмахнулся было, но, увидев выпученные глаза приятеля, нехотя оторвал себя от стула и подошёл к нему.

Никола поочерёдно указал пальцем на два фото. На одном, сделанном, по всей видимости, на даче, улыбающаяся девочка лет пяти сидела за столом между родителями, полуоблокотившись-полуприльнув к матери — красивой женщине с восточными чертами лица и большими печальными глазами. На втором, явно «южном», на фоне пальм и кипарисов, та же девочка, но уже значительно старше, жмурясь от солнца, грустно смотрела в объектив. Она как бы выглядывала из-за отца, который сидел в шезлонге и что-то писал, попыхивая трубкой. Обычные семейные фотографии. Обычные — если бы не одно обстоятельство: на обеих был изображён Сталин.

— Я-то думаю, что вы тут приумолкли, — хозяин квартиры вернулся в комнату, держа в руках блюдце с нарезанным лимоном и тарелку с толстыми кусками чего-то бледно-жёлтого цвета. — А вы, оказывается, фотографии рассматриваете. Кстати, довольно редкие…

Пристраивая тарелки, он попутно достал папиросу, закурил и удовлетворённо кивнул:

— Вот теперь — полный комплект: лимон и сулугуни. Вы ели когда-нибудь сулугуни?

— Нет. А что это такое?

— Овечий сыр.

Василий Иосифович сделал пару глубоких затяжек, после чего броcил папиросу в пепельницу и, подняв стакан, нетерпеливо-трепетным жестом пригласил ребят. Те, переглянувшись, последовали его примеру.

— За знакомство! — кратко возгласил хлебосольный хозяин и, выпив, занял своё место на диване. — Не забывайте закусывать! Сулугуни — это вкусно, так что не стесняйтесь. — Сам же лишь отправил в рот кружок лимона, откинулся на подушку и вновь посмотрел на молодых «собутыльников», переводя заметно оживившийся взгляд с одного на другого. — Ну, что случилось? Можно подумать, вы никогда не видели фотографий Сталина.

— Таких не видели, — серьёзно ответил Иван, передавая Николаю хлеб с сыром, — откуда они у вас?

— А это имеет значение?

— Да нет, просто интересно. Сейчас, когда и обычные портреты все поснимали, увидеть вдруг такие, чисто семейные фотографии у кого-то на стене…

— У кого-то на стене! Могу сказать тебе в утешение, — неожиданно жёстко перебил Василий Иосифович, — что раньше, когда у всех висели, у меня не было тех самых «обычных портретов». Да-да, представь себе, никогда. Зато теперь висят эти «необычные» фотографии.

Затем, уже другим тоном, спросил:

— Как вам коньяк? Нет желания повторить?

— Благодарствуем, но нам пора, — ребята поднялись. — Ещё раз спасибо за угощение! Сулугуни действительно очень вкусный сыр.

— На здоровье, — мрачно усмехнулся Василий Иосифович, разливая тем не менее коньяк. — Всё ж-таки давайте на посошок…

Через пару месяцев — в марте — их опять отправили на «каторжанку», и снова — в Казань. Это была последняя поездка — вскоре их отменили. Однако она запомнилась благодаря новой, неожиданной и почти мелодраматичной встрече с Василием Иосифовичем.

В тот день исполнился год со дня смерти мамы, и вечером Иван повёл друга в ресторан. Им повезло: народу было не очень много, к тому же никто из присутствующих не выказывал особого желания веселиться. Небольшой оркестр также был явно настроен на лирический лад — довольно пожилой солист вполне прилично спел лишь несколько популярных романсов.

Ребята помянули Екатерину Пахомовну, выпив водки и закусив дежурным салатом «Столичный», в который здесь — во всяком случае, если верить «меню-прейскуранту» — вместо курицы, почему-то, клали баранину. Отчаявшись найти следы оной в своей тарелке, оптимист Никола изрёк:

— Фиг с ним, с мясом! А хлеба всё-таки лучше нашего, питерского, я нигде не встречал. Вот ведь загадка: вроде ржаной кирпич — тот же, а вкус — совсем другой.

Иван грустно усмехнулся в ответ:

— Как раз в этом — ничего удивительного. Ленинградский хлеб теперь девятьсот лет будет самым вкусным. По году — за каждый день, по крошке — за каждую жизнь.

Помолчав, он как-то странно взглянул на приятеля и вдруг сказал:

— Спасибо тебе, Никола.

— За что?

— Маму Катю мы с тобой помянули; теперь, давай, помянем маму Варю…

— Какую маму Варю?

Иван не успел ответить. Подошедший к ним официант, загадочно ухмыляясь, поставил на стол бутылку «КВ»:

— Это — вам.

— Но мы не заказывали коньяк! — со свойственной ему непосредственностью воскликнул Бовкун.

— Не беспокойтесь — вас угощают.

— Кто?

— Сейчас вы всё узнаете.

— Слушай, — зашептал Никола, едва официант ретировался, — до боли знакомый пузырь! Я такой только раз и видел! Точно, глянь!..

Иван обернулся.

Из-за столика в дальнем углу поднялся невысокий человек в чёрном костюме. Это был он, их странный знакомый. Проходя мимо и направляясь к оркестру, он им дружески улыбнулся и незаметно подмигнул.

Уже в следующую минуту в зал вошли сразу несколько официантов с подносами, уставленными рюмками с коньяком, и стали обходить присутствующих. После непродолжительных объяснений общее недоумение сменилось любопытством, и все повернулись к эстраде.

Василий Иосифович подошёл к микрофону. Речь его была краткой, но впечатляющей:

— Добрый вечер, уважаемые товарищи! Я понимаю, что вы несколько удивлены. Между тем всё очень просто: сегодня у меня день рождения, который я, к сожалению, вынужден отмечать в одиночестве, вдали от друзей. Поэтому и решил — по доброй грузинской традиции — угостить вас хорошим, грузинским же коньяком. Кто не захочет, конечно, может не пить. Да, я забыл представиться, извините. — Сделав небольшую паузу, он бросил как бы мимолётный взгляд в сторону, где сидели ребята. — Меня зовут Василий Сталин.[14]

И в воцарившейся тишине, молча кивнув музыкантам, сын Сталина вышел из зала.

А утром, придя в Управление, Иван с Николой узнали, что ночью он умер — во сне…[15]

14

После смерти Сталина, специальным правительственным решением, Василию запретили носить псевдоним отца в качестве фамилии. Ему был выдан паспорт на имя Василия Иосифовича Джугашвили.

15

Умер В.И.Сталин (Джугашвили) 19 марта. А вот дата рождения на его могильном памятнике (почему-то?) — 24 марта…