Виа Долороза - Парфенов Сергей - Страница 69

– На, Владимир Николаевич! Это в честь победы…

Бельцин спрятал руки за спину и произнес, едко ухмыляясь:

– Хитришь, Улан Абишевич… Это проигравший должен пить… Дабы искупить свой проигрыш!

Абаев обиженно покачал головою.

– Проигравший такого вина не достоин! Это вино победителя…

И настойчиво протянул ритон Бельцину. Бельцин, несколько секунд раздумывал брать или не брать рог, но потом все же взял. Перед тем как выпить произнес:

– Смотри, Улан Абишевич… Сибиряки не только телом, но и духом сильны…

Поднеся ритон ко рту, он жадно, большими глотками принялся пить, – мощный кадык задергался на шее. Пока он пил, адъютант осторожно подошел к Абаеву и зашептал скороговоркой:

–Улан Абишевич… Шапкин звонил… Передал, что все нормально…

Абаев, не поворачивая к нему головы, ответил едва слышно:

– Позвони в Центр управления полетов… Пускай подтвердят…

Бельцин допил, перевернул хрустальный рог и мелко затряс им, показывая, что сосуд пуст. Абаев, восхитившись силой и духом российского президента, пригласил всех снова к столу. Гости и хозяева быстро переоделись и шумно галдя, стали подтягиваться к импровизированному дастархану. Отдыхающим начали подавать жанбас – вырезку из тазовой кости зажаренного на вертеле барана. Мясо, принесли выложенным на тонкие пресные лепешки – жайманан. Поставили на стол острый соус – туздык, приготовленный из лука и перца. Кадушку с кумысом и круглые чайники для зеленого чая убрали, а вместо них на стол поставили бутылки "Барзака" и "Посольской водки". Расставили пиалы – маленькие для водки, большие для вина. У каждого места на белоснежную салфетку заботливо положили острый нож для резки мяса. Увидев, что все отдыхающие собрались, Абаев подал знак продолжать состязания. Неподалеку от расстеленных ковров натужено засопели мускулистые, блестящие от пота батыры. Пока гости с удовольствием поглощали аппетитное мясо и напитки, они, сидя на своих лоснящихся от пота конях, кряхтя и пыжась, пытались сбросить друг друга на землю. Бельцин, как ни в чем не бывало, ел, острил, старательно подливал себя вина, но какой-то момент движения его замедлились и он начал бледнеть лицом. Это сразу все заметили, – настороженно стали оборачиваться в его сторону. Бельцин осторожно поднялся и принялся надевать туфли. Увидев направленные на него взгляды, натужно улыбнулся и произнес:

– Жарковато… Нам, сибирякам, в холоде привычнее… – и торопливо направился к воде.

Подойдя к берегу, он несколько раз плеснул себе холодной водой в лицо, смочил шею, а затем быстро засеменил к крайней юрте, что стояла несколько на отшибе – там был устроен туалет. Кожухов тревожно посмотрел на Абаева, но тот лишь недоуменно пожал плечами.

После того, как Бельцин отсутствовал уже минут десять, Кожухов забеспокоился. Абаев, видя его нервозность, встал и воодушевленно произнес:

– Друзья! Нам с Александром Васильевичем надо посоветоваться, но я сразу заявляю – наш праздник не закончен!

Они с Кожуховым отошли в сторону и Кожухов сердито спросил:

– Улан Абишевич, что происходит?

– Ничего страшного! – невозмутимо ответил Абаев и кивнул на выходящего из юрты Владимира Бельцина. – Просто, Владимир Николаевич сходил облегчить желудок…

Как бы в подтверждение его слов российский президент, подошел к ним и, недовольно поглядывая на казахского коллегу, произнес тугим голосом:

– Немного желудок свело! Жарко…

Абаев грозно свел на переносице темные, словно нарисованные брови и кликнул:

– Мухтар!

К нему с видом побитой собаки подбежал толстый повар. Абаев начал что-то громко говорить ему по-казахски, но тот только разводил руками и повторял одну и ту же фразу. Наконец, Абаев гневно прикрикнул и повар торопливо затрусил к своим казанам. Абаев повернулся к Бельцину.

– Н-да, Владимир Николаевич! – произнес он виновато. – Похоже это моя оплошность… Признаю… Я ведь предупреждал, – казахская кухня не любит, когда её каноны нарушают… Сейчас мой повар сказал мне, что кумыс нежелательно смешивать с десертным винами… Даже с таким изысканными, как "Шато-Икем" и "Барзак"… Хотя! – круглое лицо его тотчас приобрело невинное выражение. – Это только мое предположение… Не исключено, что это был обычный тепловой удар… Но, если хочешь, я приглашу врача…

Бельцин неприязненно поморщился.

– К черту врача! – сказал он, отводя взгляд в сторону. – Ничего страшного… Вылет немного отложим… А эту хворь быстро выгоним… Старым сибирским способом! Александр Васильевич! – оглянулся он на Кожухова. – Я пойду пока купнусь, а ты принеси-ка мне стакан водки и полдюжины горошин перца… Улан, думаю, у твоего повара найдется перец?

– Конечно, конечно… – поспешно согласился Абаев. – Это не вопрос!

– Отдай тогда, Александру Васильевичу…

Бельцин направился к реке, а Абаев, прищурившись, посмотрел ему в сгорбленную спину.

Отлет Бельцина задержался на целых четыре часа.

Бельцин прилетел в Москву лишь затемно, когда ночь уже накрыла черным покрывалом город и столица погрузилась в сон, ещё не зная, какие события готовит ей наступающий день.

Суетливая подземка замерла до утра, спрятав в своих лабиринтах набегавшиеся за день поезда. На улицах последние одинокие автобусы спешили развести по домам запоздавших пассажиров. Даже влюбленные, по старой пословице "часов не наблюдая", устали бродить по бульварам и целоваться на облупившихся лавочках и решили расстаться до следующего вечера, отдавшись в нежные объятия Морфея. Правда, были и такие, кто не торопился ложиться в эту ночь. Как всегда не спали дежурные скорой помощи, спешащие с воспаленными от недосыпа глазами по очередному срочному вызову – то ли спасать от белой горячки очередного алкаша, то ли отвозить в роддом новую роженицу. Не спали на своем посту часовые у мавзолея, у этого вечного памятника недостроенному коммунизму, вперив отрешенный взгляд на пустую Красную площадь. Не спал и никто из членов правительства, собравшиеся в этот неурочный час в Кремле. Ярким пятном в темноте дремавшего Кремля светило одинокое окно в серой громаде четвертого административного корпуса. Но несмотря на яркий свет, в самом помещении царило тяжелое, пасмурное молчание, – совсем невеселыми были лица сидящих за длинным столом заговорщиков. Им уже было известно, что Бельцин благополучно прибыл из в Москву и отправился к себе на дачу в Архангельское… А это означало, их первоначальный план провалился…

– А как такое вообще могло произойти, Дмитрий Василич? – резко вскинулся со своего места вице-президент Линаев и впился придирчивым взглядом в посеревшее лицо маршала Вязова. Старый маршал сидел тяжело согнувшись, напряженно взгромоздив на стол большие сильные руки: у него тупо ныло старое ранение в левом боку. В середине войны, ему молоденькому старлею, командиру роты, осколок фугаса распорол левое подреберье, оставив выше бедра широкую рваную рану. Тогда, в сорок третьем, ему показалось, что все обошлось – ранение было касательным, жизненно важные органы были целы. Провалявшись пару месяцев в тыловом госпитале, он с красной нашивкой на груди, – отметкой о тяжелом ранении, – вернулся к себе в часть, но теперь, почти полвека спустя, старая рана всё чаще и чаще стала напоминать о себе тупой, давящей болью… Вскинул голову, Вязов угрюмо прогудел:

– Главком ВВС Шапкин без согласования со мною издал приказ, по которому все вылеты запрещены до его личного распоряжения…

Прогудев, он снова сгорбился над столом, а Линаев, едко скривившись, обвел сидящих сердитым и неприязненным взглядом.

– Ах, вот как! – голос его противненько задребезжал. – А знаете, что это значит? Это значит, что Шапкин узнал уже, что Бельцина должны были сбить и скоро все станет известно Михайлову! Если уже не известно…

Его лицо, длинное и худое, от волнения стало желтушечного цвета и теперь напоминало перезрелый кабачок. Сидящие за столом члены правительства ещё больше насупились, и лишь один Председатель КГБ Крюков мрачно усмехнулся и с каким-то гортанным, злорадным клекотом возразил: