Сокровища поднебесной - Дженнингс Гэри - Страница 96

На скалах рядом с долиной гнездятся орлы, которые охотятся на змей. Зная это, жители острова незаметно пробираются ночью в эти расщелины и бросают вниз куски сырого мяса. Когда мясо падает вниз, несколько камней обязательно приклеиваются к нему. На следующий день в поисках добычи орлы подбирают и съедают мясо вместо змей. После этого, когда орлы улетают из гнезда, человек может забраться туда и, ковыряясь руками в птичьих нечистотах, отыскать непереварившиеся рубины, сапфиры и изумруды. Я подумал, что это не просто хитроумный способ добычи драгоценностей; именно так, наверное, и родились легенды о чудовищной птице Рухх, которая, как утверждают, взлетала с огромным грузом, включая людей и сломов. Когда я вновь вернулся на корабль, то сказал отцу, что ему следует беречь приобретенные только что сапфиры, но не потому, что камни стоят очень дорого, а потому что их принесла сказочная птица Рухх.

Возможно, мы остались бы на Шри-Ланке подольше, по госпожа Кукачин однажды заметила тоскливо:

— Мы находимся в путешествии уже целый год, а капитаны сказали мне, что мы проделали только две трети пути к месту назначения.

К этому времени я уже знал госпожу довольно хорошо, чтобы понимать, что она вовсе не стремится заполучить титул ильхатун. Кукачин просто жаждала встретиться со своим суженым и выйти за него замуж. Кроме того, она была теперь на год старше, но все еще оставалась незамужней.

По этой причине нам пришлось покинуть гостеприимный остров. Мы поплыли на север, недалеко от западного побережья Индии, решив, что лучше миновать его на большой скорости, потому что никто из нас не жаждал посетить или обследовать эту землю. Мы причаливали к берегу только дважды, когда наши чаны было необходимо пополнить пресной водой, — в довольно большом порту, который назывался Цейлон, и порту в устье реки под названием Мангалуру, где нам пришлось встать на якорь довольно далеко, поскольку устье этой реки оказалось мелководным. Поселение было разбросано ни семи небольших возвышенностях, которые именовались Бомбейскими островками, а унылая рыбачья деревенька называлась Куррачи.

В Куррачи, по крайней мере, имелась хорошая пресная вода. Мы удостоверились, что наши чаны заполнены до краев, потому что отсюда должны были плыть снова точно на запад, примерно две тысячи ли или, поскольку теперь я опять вернулся к персидскому измерению величин, около трех сотен фарсангов, Нам надо было обогнуть грязный, серовато-коричневый, иссушенный, безводный пустынный берег, который назывался Белуджистаном. Вид этого высохшего побережья оживляли всего лишь две характерные для данной местности особенности. Поскольку весь год напролет с моря в Белуджистан дули южные ветры, то абсолютно все деревья, которые можно было здесь увидеть, были изогнуты в виде арки, склонившейся в сторону материка, словно рука, которая призывала нас пристать к берегу. Другой особенностью этого побережья были грязевые вулканы: серые конусовидные холмы высохшей грязи, все они довольно часто извергали из вершины струи новой мокрой грязи, которая медленно стекала вниз, дожидаясь следующей струи и нового слоя. Это была самая непривлекательная земля, которую мне доводилось видеть.

Однако, проплывая мимо этого унылого побережья, мы наконец попали в Ормузский пролив, который привел нас в город с таким же названием, и я снова оказался в Персии. Ормуз оказался большим и шумным городом, так густо населенным, что некоторые его жилые кварталы находились на весьма отдаленных островах. Это был также самый оживленный персидский порт, с лесом мачт и штанг, постоянно грохочущий и с множеством запахов, большая часть которых была не слишком приятна. Все новые и новые корабли постоянно прибывали в Ормуз и отплывали из него. Разумеется, большинство судов здесь были арабскими qurqur, фелуками и dhaos, но даже самые большие из них по сравнению с нашими массивными судами выглядели как маленькие лодки и ялики. Не вызывало сомнения, что случайные торговые chuan видели здесь и раньше, но, конечно же, в Ормуз никогда не заплывала флотилия вроде нашей. Как только лодка с лоцманом торопливо довела нас до якорной стоянки, нас окружили ялики, шаланды и баржи, а также множество самых разных торговцев, проводников, сводников и береговых попрошаек, и все они пронзительными голосами выкрикивали приветствия. Более достойные с виду представители населения Ормуза собрались вдоль доков, бессмысленно таращили глаза и взволнованно делали нам какие-то знаки. Однако среди этой толпы мы, вопреки ожиданиям, не увидели ни одного из тех, кого ожидали, — в порту явно не было пышно разодетой группы знатных людей, которые пришли приветствовать свою будущую ильхатун.

— Любопытно, — пробормотал отец. — Разумеется, весть о нашем прибытии уже давно разлетелась по побережью. Ильхан Аргун к этому времени уже должен был бы весь измучиться от нетерпения.

Предоставив отцу руководить выгрузкой всей нашей компании и вещей, я окликнул ялик karaji и переправился на берег. Там я обратился к горожанину, который выглядел достаточно разумным, и принялся расспрашивать его. После этого я тут же поплыл обратно на корабль, чтобы обсудить то, что узнал, с отцом, посланцем Уладаем и встревоженной Кукачин.

— Наверное, лучше пока приостановить выгрузку, пока мы не решим, как быть дальше. Мне очень жаль сообщить неприятное известие, но ильхан Аргун умер от болезни много месяцев тому назад.

Госпожа Кукачин разразилась слезами — она плакала так искренно, словно этот человек был ее мужем, с которым она прожила долгую жизнь и которого сильно любила, хотя на самом деле она даже ни разу не видела своего суженого. Как только служанки увели Кукачин в каюту, отец принялся задумчиво жевать краешек своей бороды, а Уладай сказал:

— Вах! Бьюсь об заклад, что Аргун умер в тот же самый момент, когда на Яве погибли мои приятели — посланцы Коджа и Апушка. Это было знамение. Мы уже тогда должны были предчувствовать, что произойдет нечто ужасное.

— Мы все равно не смогли бы ничего сделать, даже если бы и предчувствовали, — возразил отец. — Сейчас нужно решить другой вопрос: что нам теперь делать с Кукачин?

Я ответил:

— Ее жених Аргун умер, а горожанин, с которым я беседовал на берегу, сказал, что его сын Газан еще не вошел в возраст, чтобы унаследовать ханство.

— Так и есть, — сказал Уладай. — Думаю, что его дядя Гайхаду правит сейчас от имени своего несовершеннолетнего племянника.

— Именно так мне и объяснили. Но хуже всего, что, похоже, этот самый Гайхаду ничего не знает о том, что его недавно умерший брат послал за новой женой, и он вовсе не заинтересован в том, чтобы взять ее себе.

— Не имеет значения, — заявил Уладай. — Поскольку Кукачин послал его господин великий хан, Гайхаду подчинится и освободит вас от заботы о ней. Мы отвезем ее в столицу — город Мараге. Никаких затруднений с этим не возникнет, поскольку у Марко есть пайцза великого хана. Нам надо только приказать шаху Ормуза снабдить нас всем необходимым.

Так мы и поступили. Местный шах принял нас, причем весьма радушно, а не просто потому, что выполнял свой долг. Он поселил нас всех в своем дворце — хотя мы заполнили его чуть не до отказа, — тщательно отобрал лучших собственных верблюдов, а возможно, и вообще всех, которые нашлись в его владениях, нагрузил их едой и бурдюками с водой, приставил к ним погонщиков, а также выделил нам воинов, хотя у нас уже имелся собственный эскорт. Через несколько дней мы уже двигались по суше на северо-запад, в направлении Мараге.

Это путешествие оказалось таким же долгим, как и то, которое проделали мы с отцом и дядей, когда в прошлый раз пересекли Персию с запада на восток. Однако теперь мы двигались с юга на север, нам не надо было ехать по ужасной местности, потому что наш путь лежал намного западнее Большой Соляной пустыни. У нас имелись хорошие верховые верблюды, обширные запасы продовольствия, огромное количество людей, которые делали за нас всю работу, и грозная охрана, с которой не страшны были никакие разбойники. Так что путешествовать оказалось чрезвычайно удобно, хотя и не слишком весело. Госпожа Кукачин не надевала ни одного из нарядов невесты, которые везла с собой, но каждый день одевалась в коричневое — в Персии это цвет траура. На ее милом личике застыло трогательное выражение — тревога по поводу того, какая судьба ее ждет, смешанная с покорностью этой судьбе. Поскольку все относились к Кукачин с любовью, то мы тревожились за нее и старались по возможности сделать путешествие легким и интересным для девушки.