Искры гаснущих жил - Демина Карина - Страница 93

Рябь шла по воде, стирая кривые отражения.

— А Ригер узнал… он ведь любил совать нос в чужие дела. Не знаю, откуда, но… однажды он явился ко мне и потребовал денег за молчание.

— А вы?

— Я заплатил. Просил он не так уж и много, а мне бы до свадьбы продержаться. Там уже не столь важно будет… мне другое любопытно. Откуда он узнал?

И вправду, любопытно.

Выходит, шантаж — привычное для Ригера занятие, но если с Кэри все очевидно, то тайна Олафа скрывалась хорошо. Его род весьма влиятелен и вряд ли подошел бы к делу несерьезно.

— Вижу, вы понимаете, мастер. О моей проблеме знал весьма ограниченный круг людей. Родители. Доктор, которому я доверяю едва ли не больше, чем родителям. Король и… полагаю, полковник Торнстен.

Заместитель главы королевской службы безопасности? Поговаривали, что у милейшего полковника имеется подробнейшее досье на каждого, кто хотя бы раз появился во дворце, а то просто на каждого, но последнее Брокк считал явным преувеличением.

— Сам по себе Ригер — ничтожество. — Олаф продолжал рисовать по воде. — Вряд ли его кто-то воспринимал всерьез, но…

…он знал то, чего не должен был знать.

Кто-то, имевший доступ к досье полковника, передал закрытую информацию. И этот крайне неприятный факт наводит на еще более неприятные размышления.

— Вот, пожалуй, и все. — Олаф поднялся и стряхнул руку. — Хотя нет, мастер, не все. Раз уж у нас такая вдруг откровенная беседа состоялась, то… позвольте кое-что личное. Я вас уважаю за ваш ум, но презираю за слабость. Вы замкнулись в своей ущербности, сами поставив крест на будущем. Не вас сочли слабым. Это вы так решили, и… знаете, мне смешно.

Правда, смеяться он не стал.

ГЛАВА 32

Тела обгорели, но не сказать, чтобы вовсе до неузнаваемости. Их вытаскивали, складывая вдоль стены, прикрывая кусками небеленого полотна. Не из уважения к умершим, но дабы сберечь от дождя. Он начался внезапно, мелкий, мерзкий, смешанный со снегом. И Кейрен поторопился спрятаться под крышей. Впрочем, в крыше зияли провалы, и от дождя, как и от ветра, она спасала слабо.

Пальто продувало. Руки мерзли.

Пальцы и вовсе не гнулись, хоть бы Кейрен и надел перчатки, хорошие, из оленьей кожи с подкладкой на бобровом пуху, матушкин подарок. Она поднесла их просто так, без повода, глянув с упреком, отчего Кейрен вновь ощутил острый укол совести. Нет, матушка не пеняла его за легкомысленность. И ни о чем не спрашивала, но смотрела так, что… на неделю пришлось задержаться в доме, следуя позабытым уже правилам.

Ей ведь тяжело одной.

Отец в Долине, и, если бы не таинственные ее дела, о которых матушка предпочитает не говорить, она последовала бы за ним. Она всю жизнь следовала за отцом и…

…наверное, это правильно, чтобы вдвоем и на всю жизнь.

Честь.

Верность и… что-то кроме?

Что-то, что мешает забыть о девчонке из Нижнего города, заставляя мучиться совестью, хотя Кейрен прав. В камере, несмотря на его старания, неудобно, но безопасно. И это же временно… он ведь говорил, повторяет раз за разом, только Таннис будто не слышит…

Нет, сейчас Кейрен не станет думать о ней, ни о чем, кроме дела.

Старый цех старой фабрики.

Четверо погибших, судя по всему, от удушья. Старая печь с раскрытым зевом, дорожка из угля. Столы, обглоданные огнем до черноты. Закопченные сосуды, сложенные небрежно, в старые ящики. И перекореженный самописец. Гора пепла, бывшая, кажется, бумагами, переплетение оплавленной проволоки и металлических штырей.

Линзы.

И жаропрочный шкаф, впрочем, выломанные дверцы позволяют разглядеть пустое нутро.

— Здесь была лаборатория. — Брокк наклонился, поднимая закопченный стальной шар.

«Была» — хорошее слово.

Кейрен отошел в дальний угол, где за ширмой — от нее остался лишь остов — выстроился ряд кроватей.

— Возгорание началось здесь. — Олаф из рода Зеленой Сурьмы ступал мягко, почти бесшумно. Он осматривался с видом человека, волей судьбы оказавшегося в месте весьма необычном. — Мешки с шерстью и керосин — не самое лучшее соседство, если подумать. Особенно когда бутыли с керосином закручиваются неплотно. Керосин, знаете ли, летуч…

Он стоял, спрятав руки за спину, раздвинув ноги широко, в позе забавной. И сам выглядел потешно, если только… один из четверых.

Троих.

И смерть Ригера — чем не доказательство вины? Своевременное такое доказательство, словно подброшенное Кейрену, как и эта, вдруг сгоревшая лаборатория. Здесь ведь все есть, что нужно. Стеклянные ловушки для пламени. Оборудование.

Люди.

Следует полагать, что людей этих опознать удастся, во всяком случае, одного покойника в дорогом сером костюме, который если и обуглился, то слегка. В карманах сыщется платок с монограммой, или где-то здесь обнаружат саквояж, а еще, скорее всего, ящики с листовками.

— Полагаете, имел место несчастный случай? — Кейрен отступил от черного пятна.

— Полагаю, что вам повезло. — Олаф соизволил повернуться к нему. — Здесь мало камня и много дерева, а весь месяц шли дожди, и дерево отсырело… занялось плохо. Летом вы бы получили кучу угля и камней. В лучшем случае.

Дожди.

Отсыревшее дерево, холод и влажность, позволившая сохранить улики.

Удобно.

И четыре мертвеца, чтобы было кого обвинить.

— Отчего погибли люди? — вопрос задал мастер, который выглядел хмурым, настороженным. Тоже не верит в случайность возгорания?

— Откуда мне знать. — Олаф пожал плечами, и даже этот жест в его исполнении выглядел нарочитым. — Но могу предположить.

— Предположи.

Эти двое успели поговорить, но беседа явно не пришлась мастеру по вкусу.

— Дым. Вы же знаете, мастер, сколько всего… любопытного можно обнаружить в лабораториях?

Намек?

И насмешка, которую Олаф из рода Зеленой Сурьмы не дает труда скрыть за маской вежливости. Он явно дразнит мастера, и тот злится, пусть и притворяется равнодушным. Но запах меняется, становясь резче, агрессивней.

— При таких пожарах, господин Кейрен, часто задыхаются, — Олаф повернулся к нему, коснувшись двумя пальцами виска, — особенно если пламя не вспыхивает, а тлеет… — Олаф облизал губы. — Медленно тлеет, так что не сразу и увидишь… дым получается тяжелым, ядовитым…

— Насколько ядовитым?

— Смертельно ядовитым. — Олаф наклонился, провел сложенными щепотью пальцами по жирному пятну, поднес к носу. — Иногда хватает и малости… а если человек теряет сознание, что случается довольно часто, то летальный исход неминуем.

Он поморщился и вытер пальцы о рукав пожарной куртки.

Значит, отравление.

Но… цех огромный, и старая лаборатория занимала лишь часть его. В крыше зияют дыры, и многие, надо полагать, появились до пожара. Сквозило здесь изрядно, оттого и трое из четверых мертвецов одеты в меховые тулупы…

Дым вытягивало бы… или нет?

Сложно сказать. И спустя часа полтора доктор Эммере, поправляя очочки, которые упрямо съезжали на кончик длинного его носа, печально произнес:

— Что ж, я могу сказать, что признаки отравления-с имеются. Обратите внимание на синюшность ногтей… и характерный цвет кожи…

Он ловко избавлял мертвецов от одежды, а избавив, приступил к вскрытию. Эммерса, казалось, не смущали ни присутствие Кейрена, ни уродство трупов, ни отвратительный запах горелого мяса.

— …и легкие, конечно же, легкие-с… посмотрите, во что они превратились!

Кейрен кивал, зажимая нос платком.

Не помогало.

— Да, они определенно-с надышались дыма. — Доктор оперся на стол. Он был в той же не слишком новой рубашке, рукава которой закатал высоко, а руки скрыл под кожаными нарукавниками, в черном прорезиненном фартуке и забавном чепце, явно женском, с кружавчиками. — Но вот потеряли ли они сознание вследствие того, что надышались дымом, либо же надышались вследствие того, что потеряли сознание? Тут я вам не помогу.

Хороший вопрос. А ответа, как Кейрен подозревал, он не найдет.