Лавровый венок я отправил на суп… - Губерман Игорь Миронович - Страница 62

62

* * *Я возле каждого куставалялся в сладостной истоме,но надорвался и усталшершеть ля фам в чужой соломе.* * *Когда земля мне станет пухом,на гроб распилится сосенка,моим насквозь соленым духомГосподь начинит поросенка.* * *Давно я дал себе обет,и я блюду его давно:какой бы я ни съел обед,а ужин ем я все равно.* * *В нас по природе есть глухоепредощущение неброское:для духа вредно все сухое,бесповоротное и плоское.* * *Напрасно разум как ни мучай,грядущих лет недвижна тьма,рулетку жизни вертит случай,смеясь убожеству ума.* * *Маршальские жезлы в рюкзакахносят и отнюдь не дураки,только, оставаясь в дураках,умные бросают рюкзаки.* * *Вполне я согласен с Сократом,сказавшим толпе горожан:душа изъясняется матом,а разум – безухий ханжа.* * *Душа улетит, и рассыпется тело,сотрутся следы, не оставив следа,а все, что внутри клокотало и пело,неслышно прольется ничем в никуда.* * *Увы, подруга дорогая,пора подумать нам уже,что, плоть блаженством содрогая,мы больно делаем душе.* * *Все наши монологи, диалогии выкрики в компании греховнойзаслуженно почтятся в некрологестрокой о неуемности духовной.* * *Мне кажется забавным некий факт,который назревал уже давно:в мышлении моем – такой антракт,что, кажется, закончилось оно.* * *Повинен буду я навряд ли,что духом был убог и мал,вина моя – что явной падлея часто руку пожимал.* * *Стали мы с тех пор, как пыл угас, —тихие седые алкоголики,даже и во снах теперь у наснету поебательской символики.* * *Мне потому легко гордитьсялицом народа своего,что не боюсь я вслух стыдитьсяобильных мерзостей его.* * *Странно и забавно это очень —чувствовать, прислушиваясь к разуму:даже на пространстве утра – ночия о смерти думаю по-разному.* * *За то, что жизнь провел в пирах,пускай земля мне будет пухоми, в ней покоясь, бедный прахблагоухает винным духом.

Обгусевшие лебеди

Вступление 1-е

Прекрасна улица Тверская,где часовая мастерская.Там двадцать пять евреев лысыхсидят – от жизни не зависят.Вокруг общественность бежит,и суета сует кружит;гниют и рушатся режимы,вожди летят неудержимо;а эти белые халатыневозмутимы, как прелаты,в апофеозе постоянствасреди кишащего пространства.На верстаки носы нависли,в глазах – монокли, в пальцах – мысли;среди пружин и корпусов,давно лишившись волосов,сидят незыблемо и вечно,поскольку Время – бесконечно.

Вступление 2-е

В деревне, где крупа пшенорастет в полях зеленым просом,где пользой ценится гавно,а чресла хряков – опоросом,я не бывал.Разгул садов,где вслед за цветом – завязь следоми зрелой тяжестью плодовгрузнеют ветви, мне неведом.Далеких стран, чужих людей,иных обычаев и веры,воров, мыслителей, блядей,пустыни, горы, интерьерыя не видал.Морей рассолне мыл мне душу на просторе;мне тачкой каторжника – столв несвежей городской конторе.Но вечерами я пишув тетрадь стихи,то мглой, то пыльюдышу,и мирозданья шумгудит во мне, пугая Цилю.Пишу для счастья, не для славы,бумага держит, как магнит,летит перо, скрипят суставы,душа мерцает и звенит.И что сравнится с мигом этим,когда порыв уже затихи строки сохнут? Вялый ветер,нездешний ветер сушит их.

Белеет парус одинокий

это жуткая работа!Ветер воет и гремит,два еврея тянут шкоты,как один антисемит.А на море, а на море!Волны ходят за кормой,жарко Леве, потно Боре,очень хочется домой.Но летит из ураганачерный флаг и паруса:восемь Шмулей, два Натана,у форштевня Исаак.И ни Бога нет, ни черта!Сшиты снасти из портьер;яркий сурик вдоль по борту:«ФИМА ФИШМАН, ФЛИБУСТЬЕР».Выступаем! Выступаем!Вся команда на ногах,и написано «ЛЕ ХАИМ»на спасательных кругах.К нападенью все готово!На борту ажиотаж:– Это ж Берчик! Это ж Лева!– Отмените абордаж!– Боже, Лева! Боже, Боря!– Зай гезунд! – кричит фрегат;а над лодкой в пене моряослепительный плакат:«Наименьшие затраты!Можно каждому везде!Страхование пиратовот пожара на воде».И опять летят, как пули,сами дуют в парусазастрахованные Шмули,обнадеженный Исаак.А струя – светлей лазури!Дует ветер. И какой!Это Берчик ищет бури,будто в буре есть покой.