Лавровый венок я отправил на суп… - Губерман Игорь Миронович - Страница 64

64

Монтигомо неистребимый коган

На берегах Амазонки в середине

нашего века было обнаружено

племя дикарей, говорящих

на семитском диалекте.

Их туземной жизни

посвящается поэма.

Идут высокие мужчины,по ветру бороды развеяв;тут первобытная общинадоисторических евреев.Законы джунглей, лес и небо,насквозь прозрачная река…Они уже не сеют хлебаи не фотографы пока.Они стреляют фиш из лукаи фаршируют, не спеша;а к синагоге из бамбукапристройка есть – из камыша.И в ней живет – без жен и страха —религиозный гарнизон:Шапиро – жрец, Гуревич – знахарьи дряхлый резник Либензон.Его повсюду кормят, любят —он платит службой и добром:младенцам кончики он рубитбольшим гранитным топором.И жены их уже не знают,свой издавая первый крик,что слишком длинно обрубаетглухой завистливый старик…Они селились берегамивдали от сумрака лиан,где бродит вепрь – свинья с рогамии стонут самки обезьян.Где конуса клопов-термитов,белеют кости беглых кози дикари-антисемитыедят евреев и стрекоз.Где горы Анды, словно Альпы,большая надпись черным углем:«Евреи! Тут снимают скальпы!Не заходите в эти джунгли!»Но рос и вырос дух бунтарский,и в сентябре, идя ва-банк,собрал симпозиум дикарскийнародный вождь Арон Гутанг.И пел им песни кантор Дымшиц,и каждый внутренне горел;согнули луки и, сложившись,купили очень много стрел.…Дозорный срезан. Пес – не гавкнет.По джунглям двинулся как танкбананоносый Томагавкери жрец-раскольник Бумеранг.В атаке нету Мордехая,но сомкнут строй, они идут;отчизну дома оставляя,семиты – одного не ждут!А Мордехай – в нем кровь застыла —вдоль по кустам бежал, дрожа,чем невзначай подкрался с тыла,антисемитов окружа…Бой – до триумфа – до обеда!На час еды – прощай, война.Евреи – тоже людоеды,когда потребует страна.Не верьте книгам и родителям.История темна, как ночь.Колумб (аид), плевав на Индию,гнал каравеллы, чтоб помочь.Еврейским занявшись вопросом,Потемкин, граф, ушел от дел;науки бросив, ЛомоносовЕкатерину поимел.Ученый, он боялся сплетени только ночью к ней ходил.Старик Державин их заметилИ, в гроб сходя, благословил.В приемных Рима подогретый,крестовый начался поход;Вильям Шекспир писал сонеты,чтоб накопить на пароход.…Но жил дикарь – с евреем рядом.Века стекали с пирамид.Ассимилировались взгляды.И кто теперь антисемит?Хрустят суставы, гнутся шеи,сраженье близится к концу,и два врага, сойдясь в траншее,меняют сахар на мацу.В жестокой схватке рукопашнойждала победа впереди.Стал день сегодняшний – вчерашним;никто часов не заводил.И эта мысль гнала евреев,она их мучила и жгла:ведь если не смотреть на время,не знаешь, как идут дела.А где стоят часы семитов,там время прекращает бег;в лесу мартышек и термитовпещерный воцарился век.За пищей вглубь стремясь податься,они скрывались постепенноот мировых цивилизацийи от культурного обмена.И коммунизм их – первобытен,и в шалашах – портрет вождя,но в поступательном развитииэпоху рабства обойдя,и локоть к локтю, если надо,а если надо, грудь на грудь,в коммунистических бригадахк феодализму держат путь…

Семейный вечер

Мы все мучительно похожи.Мы то знакомы, то – родня.С толпой сливается прохожий —прямая копия меня.Его фигура и характерпрошли крученье и излом;он – очень маленький бухгалтерв большой конторе за углом.Он опоздал – теперь скорее!Кино, аптека, угол, суд…А Лея ждет и снова грееткоторый раз остывший суп.Толпа мороженщиц Арбата,кафе, сберкасса, магазин…Туг бегал в школу сын когда-то,и незаметно вырос сын…Но угнали Моисеяот родных и от друзей!..Мерзлоту за Енисеембьет лопатой Моисей.Долбит ломом, и природапокоряется ему;знает он, что враг народа,но не знает – почему.Ожиданьем душу греет,и – повернут ход событий:«Коммунисты и евреи!Вы свободны. Извините»…Но он теперь живет в Тюмени,где даже летом спит в пальто,чтоб в свете будущих решенийтеплее ехать, если что…Рувим спешит. Жена – как свечка!Ей говорил в толпе народ,когда вчера давали гречку,что будто якобы вот-вот,кого при культе награждали,теперь не сносит головы;а у Рувима – две медаливосемьсотлетия Москвы!А значит – светит путь неблизкий,где на снегу дымят костры;и Лея хочет в Сан-Франциско,где у Рувима три сестры.Она боится этих сплетен,ей страх привычен и знаком…Рувим, как радио, конкретен,Рувим всеведущ, как райком:«Ах, Лея, мне б твои заботы!Их Сан-Франциско – звук пустой;ни у кого там нет работы,а лишь один прогнивший строй!И ты должна быть рада, Лея,что так повернут шар земной:американские евреи —они живут вниз головой!»И Лея слушает, и верит,и сушит гренки на бульон,и не дрожит при стуке в двери,что постучал не почтальон…Уходит день, вползает сумрак,теснясь в проем оконных рам;концерт певицы Имы Сумакчревовещает им экран.А он уснул. Ступни босые.Пора ложиться. Лень вставать.«Литературную Россию»жена подаст ему в кровать.1962–1967 гг.