Черный принц - Демина Карина - Страница 134

…на руке.

Он вспоминал. Останавливался и, еще не веря, что память не подводит, трогал обрубок.

…боль возвращалась. А с нею и память, правда последняя — рывками.

…старая баржа. Искры. Черный дым, который стлался под ногами. Арка первого узла, от нее протянулись направляющие нити ко второму… и собственная беспомощность. Кристалл на ладони.

Он тянул жизнь из Брокка, день за днем.

Час за часом.

И преломленная в темных гранях его, эта жизнь была до нелепого короткой. Слишком короткой, чтобы взломать кристалл.

…рука ныла, и боль отдавала в локоть и выше, в лопатку. Доктор уверял, что это — следствие пережженных нервов и пройдет, только вряд ли вновь получится подсадить протез. Разве что сделать крепление выше, но это слишком рискованно.

…доктор ничего не понимал. Раз болит, значит, живы нервы и просто раскалились, как раскалилась сама эта треклятая рука, в которой вдруг вспыхнул, раскрываясь, Черный принц.

Кэри…

— Кэ-ри. — Брокк повторяет ее имя снова и снова, пробуя на вкус, меняя оттенки. Становится легче, теплее словно бы…

Тайберни, конечно, не тюрьма, но топят здесь слабо.

…а память не отпускает. Стоит остановиться, всего на секунду — старые часы на каминной полке издевательски точны, — и он возвращается на баржу.

К оплавленной руке.

К ее пальцам на своих губах… к ее глазам, за которые получилось зацепиться.

…держаться. Долго? Ему не сказали сколько.

Быть может, позже.

Брокк остановился у кресла, старого и низкого, с широкими подлокотниками, с которых скалились уродливые головы грифов. И когтистые лапы кресла увязли в пушистом ковре.

Да, Тайберни — не тюрьма.

Преддверие.

Он не услышал их появления, кажется, тогда он вообще только и способен был что стоять.

Выстоять.

Не сам, опираясь на Кэри, а она — на него. Снег кипел, и плавился металл, но мост держал зеркальные крылья. Долго. Вечность, а то и больше. Или меньше.

Она закончилась, когда кто-то произнес:

— Мастер, прошу вас пройти с нами.

— Что?

— С нами. Пройти.

Мундиры он видел. Лица — нет. Но помогли подняться, и кто-то, быть может знакомый, а может и нет, набросил плащ на плечи Кэри.

— Экипаж ждет.

Она же вцепилась в руку, встала с трудом. Плащ оказался слишком длинным и тянулся за ней словно шлейф.

Экипаж ждал.

Массивная карета с решетками на окнах, с обитыми железом дверцами и железными же широкими колесами.

— Извините, леди, но вам нельзя.

Она поджимает губы. И хмурится. И, кажется, вот-вот разревется…

— Кэри, — сажа на щеке, и на шее тоже, и на руке, отчаянно сжимающей полы чужого плаща, — пожалуйста, отправляйся домой.

Не слушает, мотает головой.

— Так надо. Пожалуйста…

Смотрят.

Откуда взялись? Следили… нет, неверное выражение — присматривали. Чтобы глупостей не наделал, а он все равно наделал, только не жалеет.

Она ведь жива. И город цел… и это ли не победа?

— Я тоже вернусь, но позже. Просто нужно немного времени, чтобы разобраться…

…ложь, но так нужно. И она, пусть не верит ласковым словам, но поддается на уговоры.

Кажется, там был Виттар. Бледный, едва стоящий на ногах.

Кажется, он обещал, что присмотрит и волноваться не о чем… говорил и кашлял, зажимая рот куском полотна, а на полотне оставались красные пятна. И Виттар вытирал рот рукой, только размазывая кровь. Но все равно говорил.

Кажется, Брокк в какой-то момент поверил, что действительно не о чем…

…Тайберни — все-таки не тюрьма.

Он отключился под грохот колес, а очнулся уже в этой комнате с узорчатыми решетками на окнах. Металлические прутья, толщиной в запястье Брокка, и невидимый глазом полог, который куда надежней металла… высокородному гостю лучше не покидать покоев.

Тогда обо всем этом думалось отстраненно.

Боль мешала сосредоточиться, такая знакомая, дергающая. И кровь по металлу, и патрубки, в которых остановилось движение живого железа, и кажется, его почти не осталось…

…доктор что-то говорил, осторожно касаясь протеза паучьими пальцами. Спрашивал? Утверждал? Брокк не знает. Он кивал, понимая, что выглядит безумцем.

…оглушенным.

И когда поднесли стакан со знакомым мутным настоем, отказаться не хватило сил. Выпил. И упал в сон, лишенный снов. И там, в безмолвии, пытаясь разбить его, повторял имя:

— Кэри…

…он проснулся уже без протеза, который лежал здесь же, на серебряном блюде, стыдливо прикрытый льняною салфеткой. Уже не протез — искореженный, расплавленный кусок металла.

Доктор, который появился сразу после завтрака, долго рассказывал о нервах, о перенапряжении, о том, что старые раны открылись и возможно воспаление. Брокк слышал слова, все по отдельности, но вместе они не собирались.

…янтарные бусины на ожерелье.

— Вам следует отдохнуть. — Брокку вновь протянули высокую рюмку, до краев наполненную опиумным настоем.

— Нет.

…хотелось. Выпить и провалиться в бархатную пустоту, где камешками в ладони перекатывается ее имя.

Кэ-ри.

Ради этого имени и следует жить.

Выжить.

Получалось плохо. Тело, высушенное до капли, не желало подчиняться, и малейшее движение доставляло боль, но Брокк заставлял себя двигаться, пожалуй, именно тогда у него и появилась эта привычка — мерить комнату шагами.

И застывать у расчерченного решеткой окна.

…ей позволили навестить его. Все-таки Тайберни — почти не тюрьма. И комендант крепости изо всех сил старался угодить гостю…

— Здравствуй. — Брокк хотел обнять, но вовремя вспомнил про руку и порадовался, что повязки сменили недавно, а запах кедровой мази перебивает кровяный дух.

— Здравствуй.

Эхо слов. На ней серое платье в узкую полоску. Шляпка. Ленты. Белая коса. Перчатки. Ридикюль, расшитый речным жемчугом.

…тонкий запах гортензий.

Ей идет, включая этот запах.

— Ты опять будешь меня сторониться? — Она сама шагнула навстречу, и отступать оказалось некуда. А вот обнять получилось, хотя и одной рукой.

— Не буду.

Обещание, сказанное шепотом. И локон-завиток у уха, которое розовое, нежное, с белесым пушком на мочке.

— Я… — Она вдруг стукнула кулаком в грудь. — Я так за тебя… а ты ни слова не написал… и никто не говорит, где ты… и что…

— Не плачь.

— Не плачу.

— А слезы откуда?

— Оттуда. — Кэри стояла, уткнувшись холодным носом в шею. — От волнения… и вообще… Виттар сказал, что тебя, возможно, будут судить.

— Много говорит.

— Мало. — Она гладила руку, прикасаясь осторожно, кончиками пальцев. А Брокк все равно ощущал это прикосновение, легкое, как крыло бабочки, сквозь ткань, сквозь повязку, раскаленными, якобы перегоревшими нервами. — И в аудиенции мне отказали… а Грай… она пыталась молчать, но…

— Все будет хорошо.

— …слухи ходят… всякие… что тебя казнят…

— За что меня казнить?

— Не знаю…

— Вот и я не знаю… наградить, конечно, не наградят, но казнить не будут…

— А что будут?

— Разбираться. И ты только не переживай, ладно?

Кивок.

— Присядешь?

Старая мебель. Копоть на потолке осталась, верно, с тех еще времен, когда Тайберни освещалось факелами. И Кэри смотрит на пятна, зябко поводит плечами.

— Что в городе?

…газет не приносят, комендант извиняется, явно и вправду испытывая неудобство от того, что приходится гостя в чем-то ограничивать. А ведь и вправду гость.

Пока.

— Были пожары и много…

…следовало ожидать.

— Несколько домов рухнуло…

— Жертвы?

Кивок.

— Люди, да?

— Люди… да…

Вопросы заканчиваются, а слова исчезают. С нею рядом они не нужны. И Брокк гладит руку в кружевной перчатке, пытаясь унять дрожь ее пальцев, успокаивая, обещая, что все непременно наладится… и это свидание — чей-то подарок, которого могло бы не быть, заканчивается как-то быстро.

…два часа.

Куда подевались?

Туда же, куда и весь прошедший год. И хочется верить, что будет еще время.