Черный принц - Демина Карина - Страница 137

Ваза полна едва ли не до верха, и Кэри пересчитывает ядра ореха, чтобы хоть чем-то заняться.

…раз-два-три…

Быть может, сегодня…

…четыре…

— Или завтра, — она произносит это вслух, проводя ладонью по стопке газет. — Конечно, завтра…

…пять…

— Кэри!

Орехи падают на стол, катятся к неудовольствию какаду, который пытается их собрать, повторяя следом за хозяином:

— Кэ-р-р-ри…

— Кэри…

Он принес с собой запах Тайберни и дождь на рукавах старого пиджака, и Кэри трогала капли, саму эту ткань, тяжелую, измятую, убеждаясь, что она реальна.

Он реален.

— Кэри… ну что ты…

— Ничего, я…

— Я же говорил, что все будет хорошо. — Холодные его губы касаются щеки осторожно… — Я же говорил…

— Я верила…

…ждала…

И, наверное, у счастья может быть привкус городского дыма, дождя и затянувшейся весны…

— Я тебя поймал…

Счастье стучит в висках молоточками пульса, а сердце строго отсчитывает удары.

…раз-два-три-четыре-пять.

— Я тебя нашла.

ГЛАВА 43

Из больницы Таннис выпустили на третьи сутки.

Не выпустили — выставили.

И седовласый доктор сонного вида, отводя взгляд, вежливо и долго рассказывал, что Таннис всецело здорова, а головокружение и дурнота есть естественные следствия ее состояния. И про Кейрена не сказал, только поморщился, словно бы сам этот вопрос был неприличен.

— Послушайте, милая, — он снял очочки с дымчатыми стеклами, придававшие ему странно-разбойный вид, — я бы настоятельно рекомендовал вам… не привлекать недовольства Оловянных. Они злы. И в своем праве.

— И что мне делать?

— Отправляйтесь домой.

Ее квартира.

Таннис отвыкла от нее, и пришлось знакомиться наново. Старый дом с флюгером-кошкой. И отдельный вход… дверь заперта, но Таннис знает, куда Кейрен ключи прячет. Она так долго пыталась отучить его, а не вышло. Третий камень от порога, и тайник. Холодная бронза, крошки земли на пальцах.

Дурнота.

И дышать приходится сквозь стиснутые зубы, мелко и часто.

В доме темно, сыро и воняет… конечно, Кейрен не удосужился посуду вымыть. А печь, наверное, если и включал, то давненько. Вещи разбросал. Мятая рубашка на полу, и жилет с оторванной пуговицей. Опять небось задумавшись, крутил.

Таннис прижала жилет к щеке.

Она человек и запахи различает плохо, но от ткани пахло Кейреном. Ей хотелось, чтобы пахло. Таннис долго стояла, сдерживая слезы, а потом все-таки расплакалась.

Наверное, теперь можно, времени свободного у нее полно и…

…Кейрен жив.

Газеты публиковали списки погибших, и имени Кейрена в них не было…

…жив, но ранен. И в госпитале… наверняка в госпитале… или дома… у его родни особняк, Таннис видела его издали, но нечего надеяться, что ее пустят.

Оловянные злы…

И, пожалуй, у них есть все причины для злости, но…

…главное, что жив.

Эту ночь Таннис спала, обняв жилет. Странным образом запах Кейрена унимал и дурноту, и головокружение, и спокойней становилось.

Дни потекли.

Медленные, янтарно-медовые, с солнцем, которое приходило с востока, белыми речными туманами и визитами бакалейщика, вновь уверившегося, что Таннис свободна. С прогулками по улице, недолгими, потому как, стоило Таннис выпустить из виду знакомый флюгер, и ее охватывал необъяснимый страх.

Она останавливалась на краю тротуара, пытаясь совладать со слабостью в коленях, головокружением и мелкой дрожью, грозившей перерасти в судорогу. Она прикусывала край перчатки и просто смотрела на улицу, как-то словно бы из-за незримой пелены, отделившей ее от этого мира, отмечала и грязный снег, припорошенный угольной крошкой. Ледяную корку на окнах и тени людей за ней… она видела и слышала все, но оставалась вовне.

…разговаривала.

Возвращалась в дом, заставляя себя идти медленно. И оказываясь за дверью, торопливо, трясущимися от страха руками, задвигала запоры. Стояла, прислонившись, глядя на старые часы, стрелки которых замерли на без четверти шесть.

…день за днем.

И шитье утешением, пусть прежде Таннис от души ненавидела рукоделие. Но теперь, считая стежки, она успокаивалась.

…гостья явилась под вечер.

Вежливый стук в дверь, который заставил вздрогнуть, и игла, вывернувшись из пальцев, ужалила.

Дверь заперта.

Засов.

И решетки на окнах… и сердце стучит-колотится, а во рту пересохло. Нож, который как-то всегда под рукой находился, в руку прыгает, и Таннис гладит длинное лезвие, приказывая себе успокоиться.

Кейрен не стал бы стучать.

Кейрен просто вошел бы, у него ключи есть, а если нет, то он знает о тайнике, который вновь полон…

…все закончилось. Грент мертв, и Освальд Шеффолк, и прочие, оставшиеся в доме… и бояться нечего.

Надо просто открыть дверь. Подойти.

…отодвинуть заслонку.

Снять крючок. Убрать засов… и тот, второй, самодельный тоже.

— Добрый вечер, — сказала женщина в собольей шубе. — Могу я войти?

Соболя под снегом. Сизая тафта юбки. Шляпка с узкими полями. Вуаль. Узкое лицо с правильными, но, пожалуй, слишком резкими чертами.

…Кейрен на нее похож, вот только более живой, что ли…

И что сказать?

— Вижу, вы меня узнали.

Холодный голос, и сама она, леди Сольвейг, выточена из старого льда.

— Мне неприятно говорить это. — Она отставила зонт и шубу расстегнула, но снимать не стала. Она оглядывалась и презрительно кривила губы. — Вам следует уйти.

— Куда?

Не услышала.

Квартира, преломленная в инеисто-светлых глазах леди Сольвейг, была удручающе бедна. Таннис снова словно бы со стороны видит все: нелепые обои, которые за лето выцвели, пятна на ковре, сбившуюся скатерть, которая съехала, стыдливо прикрывая гнутые его ножки, старую мебель и себя саму, нелепую женщину в полосатом домашнем платье.

Растрепанную.

Растерянную. И безумно далекую от идеала.

— Мне не интересно, куда вы отправитесь. Но уже завтра вас не должно быть здесь. — Леди Сольвейг расстегнула ридикюль и вытащила конверт. — Тысячи фунтов вам хватит.

Она не спрашивала — утверждала. И конверт лег на стол, а леди Сольвейг провела по скатерти ладонью, выравнивая складки. Нахмурилась… стряхнула хлебные крошки…

— Нет. — Таннис спрятала руки за спину.

Она не примет денег. Деньги у нее есть… были у нее деньги, но остались в Шеффолк-холле, как и та бабочка, Кейреном подаренная. А Шеффолк-холла больше нет… и выходит, что денег тоже нет… и бабочки.

Бабочки жаль.

— Полагаю, вы рассчитываете на моего сына? — Леди Сольвейг провела пальцем по стене.

Нельзя!

Не ей трогать ромашки… розовые ромашки в цвет медных кастрюль, которые Кейрен начищал песком…

Кейрен жив.

И вернется.

— Не спорю, его патологическая к вам привязанность дорого стоила нашему роду. — Леди Сольвейг глядела сквозь Таннис. — Не говоря уже об этой безумной идее с браком… вы же умная женщина…

…почти комплимент.

— …иначе не сумели бы удержать его. С предыдущими своими увлечениями Кейрен расставался легко и быстро. Вы — дело иное. И, пожалуй, не будь вы человеком…

…невозможное условие, и потому леди Сольвейг позволяет себе думать, что приняла бы Таннис, не будь она человеком.

— Однако вы сами должны понимать, сколь нелепа сама мысль о браке между вами. Уезжайте. Оставьте мальчика в покое.

— А если нет?

Леди Сольвейг молчала минуту. Она по-прежнему смотрела мимо Таннис, но взгляд неуловимо изменился…

…иней над прорубью. Тонкая пленка льда, под которой скрывается зеркало воды.

— Мне бы не хотелось прибегать к угрозам, — почти извинение, и пальцы гладят выгоревшую ромашку. — Однако, если вы не исчезнете из города, мне придется вам помочь. Кузен не откажет мне в небольшой… услуге. Я ведь не попрошу ничего незаконного. Ваша биография, милая… вы ведь сами прекрасно понимаете, где оказались бы, если бы не заступничество моего сына. Ньютом? Тюремная баржа?