Моя душа состоялась. Дневник Алены - Полюшкина Елена Викторовна - Страница 134

134

Свет лунный сошел с ума.И площади моих страстейПусты.Ополоумевшая мечтаНа призадумавшиеся мостыСтупила.Пусть проходят мимо любвиМногие и многие города,Страстные и строгиеПатрулиВетра и беспечностиВ никуда.И сиамские близнецы днейВ полыханье апрельское«Не с тобой».Где бесстрашие,Как болезнь.Где насмешка,Как постовой.И свет лунныйОполоумел.Мой Бог лунныйУже не здесь.Печаль стала моею теньюНа площадях,Не имеющих тень. 04.94Если у одиночества есть душа,То я ее слышу.Мы не умеем эти мгновеньяПрощатьИ болеем снова.Если у одиночества голос мой,И оно дышит,В нем укрыться можно,Как в лете,А пройдут годы.Шепот нежности шалой —Наемный убийца.Слова становятся облакамиИ печальны дождем.Если риск – единственный выход,Мы неизбежны.А белые пятна судебПроявит гром. 02.94Жестикулирует отчаянно жизнь:Безумие Гамлета уже в пути.А мне осталось одно из двух —Разбить свое сердце или уйти.Разбиться о пламень лет?Стать пламенем неухода?Ночь – это тоже светДля тех, кого ждет свобода.Просторы ее безмерны.В Офелии платье черномПроходит мимо изменаНа собственные похороны.Безумие Гамлета льетсяНа веки мои несмело.И прежнее сумасбродствоВ лицо мне смеется снова.Поверить, что голос птичийБыл когда-то простужен,Смогу я, если март встретитМое безумье не стужей.01.95

ПОСЛЕСЛОВИЕ СОСТАВИТЕЛЯ.

ОДИНОЧЕСТВО 

Каждый из нас одинок перед лицом смерти. Люди могут сообща жить, сообща радоваться, сообща петь, но в горькие для всего живущего минуты, дни перед смертью – все одиноки. Одинок тот, кто уходит, одинок тот, кто теряет. Это разные одиночества, и даже близкие люди до конца не в состоянии разрушить его границы. У каждого своя тоска – тоска уходящего и тоска остающегося. Каждый находится в одиночной камере своего одиночества.

Болезнь на ходу сбросила нас с поезда жизни и помчалась мимо, мимо, погромыхивая на стыках, шумя обрывками разговоров, мелькая освещенными окнами и людьми в них. Мы смотрели на нее, не в силах на ходу вскочить на подножку, впрыгнуть в нее. «Я уже не принадлежу этой жизни», – с грустью констатировала Лена. А она так любила нервный, напряженный ритм этой жизни, насыщенность событиями, переменами, лицами. Иногда заходили подруги, все реже. У них была своя жизнь, несовместимая с тем, что происходило здесь. Они робко молчали, не зная, о чем говорить, как начать разговор, боясь выдать свой страх и неловкость.

Я жила оглушенная, раздавленная свалившимся несчастьем. Лена не разрешала мне плакать, жестко говорила: «Плакать уходи в коридор». Это заставляло меня держаться при ней, держаться из последних сил. Она силой воли пыталась победить болезнь, не поддаться ей. Отказывалась от анальгетиков, старалась не думать о болезни. Я и не подозревала в ней такую силу. Позднее, когда болезнь уже не будет выпускать ее из дома, она скажет: «Ты думаешь, мне легко было тащить себя и тебя?».

Жизнь резко разделилась на до и после. Жизнь донеслась быстро, шумно, ярко, она стремилась вперед, порой забывая о настоящем. Теперь же была жизнь другая. Время остановилось. День казался месяцем, а неделя годом. Эту жизнь хотелось остановить, продлить. Каждый миг, который оставлял мне Лену, я благодарила. Это была другая жизнь, но это была жизнь. Жизнь с ней.

В Лене рано появилось это чувство – чувство одиночества. Но тогда это было от переполненности души, от понимания несоответствия масштабности чувств и камерности окружения, от невозможности получения отклика. Оно мучило, но было и плодотворным. Душа созревает не в толпе. Она нуждается в уединении. Но сейчас одиночество было вынужденным, навязанным болезнью, условиями, страхом, а порой и предательством людей. И оно тоже убивало.

Последние дни. Она почти не говорила. Почти всегда молчала. В предпоследний день утром попросила меня поставить Лунную сонату Бетховена. Прослушала, попросила еще раз. Подряд слушала несколько раз. Я не знаю и никогда уже не узнаю, о чем она думала в эти минуты. Только потом поняла – она прощалась. На следующий день утром я, как всегда, помогла ей пересесть с кровати на кресло. Она сказала: «Сегодня я умру». Через два часа попросила меня сделать укол. Я пошла в соседнюю комнату набирать шприц. Когда вернулась, она сидела, откинувшись на спинку кресла. Лицо спокойное, тихое. Я не сразу поняла, что она уже ушла…

Я уехала работать в другую страну. Мне было трудно жить там, где ее больше нет, ходить по тем же улицам, видеть то, что видели ее глаза. Здесь очень много людей, но здесь я ощущаю свое одиночество более полно. Шумит вокруг другая жизнь, звучит чужая речь. Здесь мало кто знает о моей трагедии. Я уехала, но боль свою увезла с собой. Я научилась с ней жить. Я полюбила тишину своего одиночества, в нем я ближе к своей Алене.

Р. Полюшкина