Механизм сталинской власти: становление и функционирование. 1917-1941 - Павлова Ирина Владимировна - Страница 91

Особенно много начальников оказывалось у распределения продуктов. А.Г. Маньков 5 июля 1933 г. сделал в своем дневнике запись об отделах рабочего снабжения (ОРСах): «Это сложнейший бюрократический аппарат, пожирающий огромные суммы народных денег. Аппарат этот венчают: директор по питанию, помдиректора, заведующий торговой частью. А какое количество разных завов секций, их замов, наконец, агентов, экономистов, бухгалтеров, счетоводов... Достаточно сказать, что на нашем заводе ОРС занимает очень большую контору, сплошь уставленную столами, а за каждым столом – по одному, по два человека. Кроме того, есть и еще одна контора, дверь которой сообщает каждому мимо проходящему, что здесь: "Бюро заборных книжек". Это подотдел Отдела рабочего питания, ведающий исключительно выдачей "заборных" книжек. Работает в нем восемь человек»[901]18. В целом, по подсчетам экономистов 1930-х гг., система нормированного карточного распределения требовала около 40 тыс. человек и более 300 млн руб. ежегодно[902]19.

Руководители партии осознавали эту проблему, о чем свидетельствуют выступления на XVII съезде по докладу Л. Кагановича. Однако это не привело и не могло привести их к отказу от сложившегося в 1920-е гг. механизма власти. Факты безответственности, брака, аварий, хищений и т.п., которыми переполнены даже открытые официальные документы 1930-х гг., только доказывают, что такая власть была неспособна организовать в обществе нормальную жизнь. Не вмешиваться в экономику она не могла, потому что иных способов достижения своих целей в ее арсенале не было, но и действовать в ней могла только в режиме чрезвычайных мер, возлагая при этом ответственность на первых лиц.

Сталин прямо говорил об этом на объединенном пленуме ЦК и ЦКК 11 января 1933 г.: «...Центр тяжести ответственности за ведение хозяйства переместился теперь от отдельных крестьян на руководство колхоза, на руководящее ядро колхоза. Теперь крестьяне требуют заботы о хозяйстве и разумного ведения дела не от самих себя, а от руководства колхоза, или, вернее, не столько от самих себя, сколько от руководства колхоза. ...Не в крестьянах надо искать причину затруднений в хлебозаготовках, а в нас самих, в наших собственных рядах. Ибо мы стоим у власти, мы располагаем средствами государства, мы призваны руководить колхозами и мы должны нести всю полноту ответственности за работу в деревне»[903]20.

Однако целью социально-экономических преобразований 1930-х гг. была не организация нормальной жизни в обществе, а достижение властью собственных целей, одной из которых являлась индустриализация. В исторической и экономической литературе периода перестройки высказывалось немало заслуживающих внимания суждений о целях и специфике сталинской индустриализации, от которых в последние годы предпочитают отмежевываться историки, рассуждающие о «нормальном» экономическом развитии в 1930-е гг., которое, по их мнению, вполне вписывалось в контекст мирового развития того времени. Между тем, следует вспомнить эти высказывания.

Л.А. Гордон и Э.В. Клопов: «Индустриализация в СССР при всех огромных трудностях была в определенном смысле, прежде всего в ее технико-технологическом аспекте, относительно проста. Так как индустриализация в СССР развертывалась позже, чем в Западной Европе, она во многом упрощалась применением уже готовой, имевшейся техники и разработанных технологий. Знаменательно, что 80–85 % вложений в активную часть основных производственных фондов, созданных в период индустриализации, т.е. основная часть машин и оборудования предприятий, построенных, расширенных, реконструированных в это время, приходилась на долю импортированной техники. В рамках глобального научно-технического прогресса индустриальные преобразования 30–40-х гг. имели во многом вторичный и в этом смысле экстенсивный характер.

Форсированная индустриализация предполагала концентрированный на немногих точках подход. На протяжении ряда пятилеток основной упор планомерно и сознательно делался на первоочередном индустриальном развитии некоторых отраслей главным образом тяжелой и оборонной промышленности... В теоретическом смысле именно эта концентрация усилий в немногих решающих точках, а вовсе не темпы, взятые сами по себе, образуют отличие форсированной индустриализации от «нормальной» индустриализации, предполагающей соразмерное (пусть и более медленное) изменение всех секторов экономики. Такая концентрация роста в относительно однородных и немногих точках делала к тому же обозримыми решающие процессы развития (вернее, те процессы, которые казались решающими). Этими процессами можно было руководить из центра, осуществлять по отношению к ним прямое адресное планирование, натуральное распределение ресурсов и продукции... В ходе форсированной индустриализации возникает тенденция к всемерному подавлению множества веками складывавшихся самоорганизующихся социальных механизмов, таких, например, как товарные отношения, рыночное саморегулирование, многообразные формы общественного самоуправления и политической самодеятельности, обычаи, традиции, ценности, наполняющие живым содержанием гражданское общество. В СССР они были вырваны с корнем. Это практически полное уничтожение всех элементов рыночного хозяйства, социально-экономической самоорганизации вообще резко затрудняет переход от административно-директивных, чрезвычайных методов управления к методам нормальным – экономическим и правовым. Приходится создавать их заново»[904]21.

Л.М. Баткин: «Сталинская индустриализация на основе закрепощения крестьянства, массовых репрессий, принудительного труда, государственного гнета, использования инерции революционного воодушевления и иллюзий – это хотя и очень быстрая, как и при всех подобных режимах, но зато однобокая и поверхностная модернизация. Она не только не означала создания социально-психологических, политических, инфраструктурных и, наконец, утонченно-культурных заделов для перманентной модернизации в будущем – напротив, сталинизм словно бы выкорчевывал саму возможность таких заделов»[905]22

Б.П. Орлов: «Сталинский курс на ускорение индустриализации свел ее к двум подцелям. Первая, видимо, приоритетная – последовательное создание пирамид, объединивших всю цепочку производителей военной техники. С конца 30-х годов для каждого вида военной техники создавалась своя "пирамида". На них (или на осуществление военно-технической революции) пошла львиная доля ресурсов страны. Вторая подцель – создание новых для СССР отраслей: автомобилестроения, тракторостроения, электротехники, шинной промышленности, машиностроения для энергетики, добывающей промышленности, металлургии»[906]23.

Вот на этих приоритетных направлениях развития и, в первую очередь, военной промышленности и сосредоточивались основные средства, рабочая сила и кадры. Все силы были брошены на решение именно этих задач.

Главную опору сталинской власти представляла относительно небольшая когорта руководителей, которая считалась «золотым фондом» номенклатуры 1930-х гг. Именно на нее было возложено практическое руководство «строительством социализма». Типичный портрет руководителя сталинской эпохи представлен в известном романе А. Бека «Новое назначение». Эти люди вели очень своеобразный образ жизни. Вот как о нем написал бывший кандидат в члены Президиума ЦК КПСС Д.Т. Шепилов, хотя его воспоминания непосредственно относятся к военному и послевоенному времени: Сталин «вставал в 6–7 час. вечера. Заседания и беседы назначались на еще более поздние часы. И работа шла до утра. Под это вынуждены были подстраиваться Совет Министров, аппарат ЦК, министерства и все центральные учреждения. Но страна, народ, предприятия жили и работали в нормальное время. И с этим тоже нужно было считаться. Поэтому нередко конец одного рабочего дня (вернее, ночи) смыкался с началом другого. И у каждого руководящего работника в служебном помещении сохранялась... постель, чтобы, улучив подходящий момент, вздремнуть немного. Работа шла на износ. Инфаркты, инсульты и смерти сыпались всюду»[907]24.