Кровь и золото - Райс Энн - Страница 83

Перед тем как улечься в саркофаг, Амадео обнял меня.

– Ты действительно хочешь совершить путешествие в родные края? – спросил я.

– Да, хочу, – быстро ответил он и грустно взглянул на меня. – Жаль, что я не могу отказаться. Именно в эту ночь.

Он расстроился – и я уступил.

– Мы поедем.

– Но я даже не знаю названия города. И не могу...

– Можешь не терзать себя, – сказал я. – С твоих слов я понял, что это за город. Это Киев. И очень скоро мы там побываем.

В его глазах мелькнула искра узнавания.

– Киев... – произнес он и повторил по-русски: – Киев!

Он узнал имя своего старого дома.

На следующую ночь я рассказал ему историю родного города.

Когда-то Киев славился великолепием, его собор мог посоперничать с храмом Святой Софии в Константинополе, откуда пришла христианская религия. Верования и искусство государства основывались на традициях греческого христианства. Но несколько веков назад великий город разграбили монголы – они уничтожили все его великолепие, истребили население и на развалинах остались только те, кому удалось выжить, в том числе монахи, державшиеся особняком.

Что сохранилось от Киева? Жалкие лачуги на берегу реки Днепр, где до сих пор стоял собор, и монахи, населявшие знаменитую Киево-Печерскую лавру.

Амадео молча выслушал эти сведения. Я видел, что он глубоко несчастен.

– За свою долгую жизнь, – добавил я, – я видел немало подобных катастроф. Люди, умеющие мечтать, строят дивные города. Потом с севера или востока, как вихрь, налетают всадники и разрушают все до основания. Они сеют страх и горе. И самый яркий пример – твоя родина, Киевская Русь.

Я видел, что он внимательно слушает, чувствовал, что он ждет продолжения.

– Те воины никогда не разграбят нашу прекрасную Италию, потому что ни северным, ни восточным границам Европы уже не угрожает опасность. Варвары давно осели на континенте, и теперь их потомки населяют Францию, Британию и Германию. Тех же, кто продолжал заниматься грабежами и насилием, изгнали навсегда. Теперь люди заново учатся строить города. Но твоя страна... Там до сих пор царят печаль и нищета. Никто не возделывает плодородные степи – бескрайние земли пропадают зря! Разве что попадется безумный охотник вроде твоего отца. Таково наследие чудовища, имя которому – Чингисхан. Золотой Ордой зовут ту землю, где впустую гибнет прекрасная трава.

Я замолчал, спохватившись, что слишком уж разошелся.

Амадео кивнул. По мрачному взгляду я понял, что он осознал размах бедствия.

– Ты все равно поедешь? – нажимал я. – Все равно вернешься туда, где столько страдал?

– Да, – прошептал он. – У меня была мать, но я ее не помню. Без отца она, должно быть, осталась совсем одна. А он, естественно, погиб. На него сыпались потоки стрел. Стрелы я помню. – Он умолк, стараясь воскресить в памяти давние события, и внезапно застонал, словно от острой телесной боли, и добавил: – Бесцветный, унылый мир.

– Ты прав, – сказал я.

– Ты позволишь отвезти им хоть немного...

– Если хочешь, одари их богатством.

Он долго молчал, а потом тихо, как будто сам себе, признался:

– Мне нужно увидеть монастырь, где я писал иконы. Увидеть место, где я молил ниспослать мне силы жить закопанным в землю. Таков обычай, но ты и сам знаешь, правда?

– Прекрасно знаю, – ответил я. – Видел, когда отдавал тебе Кровь. Видел, как ты идешь по коридорам, раздавая пропитание тем, кто продолжал жить и голодать, полузамурованными в кельях, ожидая, когда свершится воля Господа. Они спрашивали, когда ты обретешь мужество присоединиться к ним. Но ты писал потрясающие иконы.

– Да, – отозвался он.

– А отец ненавидел их за то, что они не давали тебе творить и стремились сделать из тебя монаха.

Он посмотрел на меня с таким видом, словно только сейчас это осознал – вполне возможно, так оно и было. А потом поразил меня глубоким замечанием:

– Так в каждом монастыре, Мастер, – тебе ли не знать? Воля Божья превыше всего.

Меня потрясло выражение его лица. К кому он обращался – ко мне или к своему отцу?

Чтобы добраться до Киева, понадобилось четыре ночи.

В одиночестве я проделал бы этот путь значительно быстрее, но я нес Амадео, прижимая его к себе, закутав в подбитый мехом плащ, чтобы защитить от ветра.

Наконец к началу пятой ночи, на закате, мы домчались до развалин города, который когда-то был столицей Киевской Руси. Мы перепачкались пылью, меховые плащи почернели и сливались с ночью, что позволяло нам скрываться от смертных глаз.

На высоких обезлюдевших крепостных стенах и на крыше княжеского терема лежал толстый слой снега, а за стенами на берегу Днепра виднелись простые деревянные дома – городище Подол. Никогда еще мне не доводилось бывать в таком заброшенном месте.

Как только Амадео проник в деревянное жилище правителя-европейца и как следует рассмотрел литовца, платившего хану дань в обмен на трон, он заторопился в монастырь.

Воспользовавшись вампирским умением сливаться с тенями и сбивать с толку тех, кто замечал ненароком, как он крадется вдоль земляных стен, Амадео проскользнул внутрь.

Я все время держался рядом, но не считал нужным вмешиваться или давать наставления. Я пришел в ужас, ибо монастырь оказался бесконечно хуже, чем представлялся мне в его горячечных видениях.

Он молчал и с горечью взирал на келью, где на столах стояли горшочки с краской, – здесь он писал свои иконы. Он увидел длинные земляные коридоры, где молодым послушником раздавал заживо погребенным пищу и воду.

Наконец Амадео вышел и, весь дрожа, приник ко мне.

– Я бы погиб в земляной келье, – прошептал он, глядя на меня, словно умоляя понять важность сказанного.

Его лицо исказилось от боли, и он, поспешно отвернувшись, спустился к полузамерзшей реке в поисках отчего дома.

Найти его не составило труда. Каково же было удивление и смущение его домочадцев, когда на пороге их нищего дома возник великолепный венецианец, ослепивший всех своим блеском.

Я продолжал держаться поодаль, удовольствовавшись обществом безмолвного ветра и прислушиваясь к доносившимся издалека голосам.

Через несколько минут Амадео вышел под падающий с неба снег, оставив семье целое состояние – груду золотых монет.

Я хотел взять его под локоть и утешить. Но он отвернулся, избегая моего взгляда. Его мучила какая-то навязчивая мысль.

– Там была моя мать, – прошептал он, глянув в сторону реки. – Она меня не узнала. Так тому и быть. Я отдал им все, что мог.

Я снова попытался обнять его, но он отмахнулся.

– Что же случилось? – спросил я. – Что ты высматриваешь там, на реке? Что ты собрался делать?

Как я жалел, что не могу прочесть его мысли! А он, казалось, разозлился и исполнился решимости. Ветер трепал его каштановые волосы.

– Отца не убили в степи, – дрожащим голосом выговорил он. – Отец жив. Он там, в кабаке.

– Хочешь повидаться с ним?

– Непременно. Нужно сообщить ему, что я не умер! Ты слышал, о чем мне рассказали в доме?

– Нет, я решил, что вам нужно побыть наедине. Видимо, я ошибся?

– Они говорят, что он спился, потому что не мог простить себе гибель сына. – Он злобно посмотрел на меня, словно я совершил чудовищную несправедливость. – Мой отец, Иван, – храбрец, охотник! Иван – воин и певец! Как все любили его песни! Иван спился, потому что не сумел спасти сына!

– Спокойно. Пойдем в кабак. Придумаем, как лучше сообщить...

Он раздраженно отмахнулся и, шагая совсем как смертный, пошел по улице к реке.

Мы вместе вошли в кабак. Внутри прямоугольного помещения было темно, сильно пахло горелым маслом. Здесь пили рыбаки, купцы, убийцы. При нашем появлении все обернулись, но тут же забыли о нас, однако Амадео успел заметить человека, лежавшего на скамье у задней стены.

Мне захотелось оставить его одного, чтобы он справился сам, но я боялся за него и молча наблюдал, как он садится рядом со спящим.

Я с первого взгляда узнал человека из воспоминаний, человека из видений Амадео. Узнал по рыжим волосам и усам. Отец Амадео, охотник Иван, забравший его из монастыря, чтобы исполнить волю князя, пославшего их на опасное дело: выяснить, что происходит в разгромленной татарами крепости.