Кровь и золото - Райс Энн - Страница 84

Я притаился в тени и смотрел, как словно светящийся изнутри сын снимает с левой руки перчатку и кладет неестественно холодную ладонь на лоб спящего отца, как просыпается бородач, как начинается разговор между отцом и сыном.

Бессвязной пьяной исповедью отец, готовый повиниться перед всяким, кто будил его, излил Амадео повесть о своем преступлении.

Он выпускал стрелу за стрелой. Он мчался за безжалостными татарами, размахивая луком. Весь отряд перебили. А сына – моего Амадео! – похитили. И вот теперь бывший охотник стал Иваном-пьяницей. Добычи едва хватало на выпивку. Какой из него сейчас воин?!

Амадео терпеливо и медленно подбирал слова, чтобы отвлечь Ивана от горьких мыслей и открыть ему правду:

– Я ваш сын, сударь. Я в тот день не умер. Да, они забрали меня. Но я жив.

Я еще никогда не видел, чтобы Амадео так самозабвенно отдавался любви или скорби, счастью или горю. Но пьяный упрямец хотел получить от пытливого незнакомца только одно: стакан вина.

Я купил у хозяина бутылку хереса, чтобы поднести тому, кто не желал слушать, кто не желал смотреть на изысканного юношу, пытавшегося завладеть его вниманием.

Я передал бутылку Амадео.

Потом я отошел к стене, чтобы лучше видеть лицо Амадео, но увидел одну лишь одержимость – стремление заставить отца выслушать его.

Он терпеливо говорил и говорил, пока слова не начали наконец проникать в затуманенное сознание пьяницы.

– Отец, я приехал сказать тебе. Меня забрали в далекую страну, в город Венецию, я попал в руки хорошего человека. Он дал мне образование, дал мне богатство. Отец, я жив. Смотри, каким я стал.

Странные речи для того, в чьих жилах течет Кровь. Жив? Что значит жив, Амадео?

Но мои мысли касались только меня. В их встрече для меня не нашлось места.

Наконец человек сел и, оказавшись лицом к лицу с сыном, начал что-то понимать.

Амадео дрожал, но не сводил глаз с отца.

– Прошу тебя, отец, забудь меня, – взмолился он. – Но ради Бога запомни: меня никогда не закопают в монастырских пещерах. Нет. Со мной может случиться что угодно, но только не это. А все благодаря тебе – ты не позволил, ты пришел и потребовал, чтобы я поехал с тобой, чтобы я исполнил сыновний долг!

Что он такое говорит? Что означают его слова?

Амадео был на грани слез – страшных, кровавых, которые мы не умеем скрывать. Но когда он поднялся со скамьи, старик крепко схватил его за руку.

Он все же узнал своего сына, понял, кто стоит перед ним! И назвал моего Амадео Андреем.

– Отец, мне пора, – сказал Амадео, – но ты навсегда запомни, что видел меня. Запомни, что я сказал: ты спас меня от мрачных монастырских пещер. Отец, ты подарил мне не смерть, а жизнь. Перестань пить, отец. Вернись к охоте. Приноси дичь к княжескому столу. Пой свои песни. Помни, что я специально приехал, чтобы рассказать тебе правду.

Оцепенение спало, и бородач крепко вцепился в руку Амадео.

– Сынок, ты мне нужен, останься! Кто поверит, что я тебя видел?

К глазам Амадео подступили слезы.

«Разве этот человек не замечает в них крови?» – мелькнуло у меня в голове.

Наконец Амадео высвободился и, сняв вторую перчатку, стащил с пальцев кольца и вручил их отцу.

– Вот, возьми на память. И скажи матери, что это я приходил к ней сегодня. Она меня не узнала. Объясни ей, что золото получено честным путем.

– Останься со мной, Андрей! – воскликнул отец. – Здесь твой дом. Кто забирает тебя на этот раз?

Этого Амадео вынести не мог.

– Я живу в Венеции, отец, – проговорил он. – Так получилось. А теперь мне надо идти.

Не успел отец оглянуться, как Амадео вышел из кабака, а я, угадав его намерения, уже ждал снаружи.

Мы оказались вдвоем на слякотной улице.

– Пора уходить отсюда, Мастер. – Амадео стоял на пронизывающем холоде без перчаток. – Что, если бы я так и не попал сюда? Я никогда бы не увидел его, никогда не узнал бы, как он страдает из-за моего исчезновения.

– Смотри-ка, – перебил его я, – идет твоя мать. Я уверен, она узнала тебя и идет сюда.

Я указал на приближающуюся фигурку со свертком в руках.

– Андрей, – сказала она, подходя к нам, – вот твоя последняя икона. Сынок, я знала, что это ты. Кто же еще? Отец привез эту икону домой в тот день, когда ты пропал.

Почему же он не забирает икону?

– Мама, оставь ее себе. Сохрани для малышей. Я не возьму.

Он плакал, ведь эта икона предопределила его судьбу.

Мать смирилась.

Но взамен иконы вручила ему другой маленький подарок: красиво расписанное яйцо – одно из киевских сокровищ, имеющих огромное значение для тех, кто по традиции украшает их замысловатыми узорами.

Он быстрым и нежным движением забрал подарок, а потом обнял ее и страстным шепотом постарался объяснить, что не сделал ничего плохого, что разбогател честным путем, что когда-нибудь, может статься, еще вернется домой.

Сладкий обман.

Но я видел, что, несмотря на любовь к матери, он страдает не из-за нее. Да, он отдал ей золото, но деньги для него ничего не значили. Ему не давал покоя мужчина. Да, его отец. И еще монахи. Отец вызвал в его душе бурю эмоций и заставил наговорить резких слов.

Я был потрясен. Но разве Амадео не испытывал схожих чувств? Он, как и я, считал отца погибшим.

Обнаружив, что отец жив, Амадео оказался во власти навязчивой идеи: этот человек сражался с монахами за его душу. Я сознавал, что Амадео любит его намного больше, чем когда-нибудь любил меня.

Мы отправились в обратный путь – в Венецию.

Сам понимаешь, мы это не обсуждали, но я знал, что в сердце Амадео отец прочно занял первое место. Личность сильного бородатого человека, яростно боровшегося против монахов, готовивших мальчика к смерти в лавре, казалась ему превыше всех.

Я своими глазами наблюдал, как рождалась эта навязчивая идея. Все произошло за считанные минуты в кабаке у реки, но я постиг истинную природу одержимости Амадео.

До путешествия в Киев я считал, что расколом души Амадео обязан противоречию между богатым и разнообразным венецианским искусством и строгим, стилизованным искусством Древней Руси.

Но я понял, что ошибался.

То был раскол между монастырем, иконами и самобичеванием, с одной стороны, и отцом, полным сил и воли к жизни охотником, в роковой день вытащившим сына из лавры, – с другой.

Амадео больше никогда не упоминал ни об отце, ни о матери. Никогда не говорил о Киеве. Он положил красивое расписное яйцо к себе в саркофаг, так и не объяснив мне его значения.

Случалось, что я работал в студии, страстно увлеченный новым полотном, а он заходил составить мне компанию и теперь уже совсем по-иному взирал на мои картины.

Когда же он все-таки возьмется за кисти и краски? В конце концов я перестал задаваться этим вопросом. Он принадлежит мне навсегда. Пусть делает что хочет.

Однако в глубине души я подозревал, что Амадео меня слегка презирает. Мои уроки, посвященные искусству, истории, красоте, цивилизации, на самом деле были ему неинтересны.

Момент, когда его захватили татары, а икона упала в густую траву, не только определил его судьбу, но и лишил способности воспринимать что-то новое.

Да, я мог роскошно его одеть, научить нескольким языкам, он мог полюбить Бьянку и танцевать с ней под медленную ритмичную музыку, он умел вести философские беседы и писать стихи.

Но в душе его не было ничего святого, кроме древних картин и человека, который дни и ночи напролет пил в кабаке на берегу Днепра. А я, невзирая на силу и прочие достоинства, не мог занять место отца в сердце Амадео.

Отчего же я так ревновал? Почему это так меня задевало?

Я любил Амадео не меньше, чем в свое время Пандору. Или Боттичелли. Амадео прочно занял место в ряду тех немногих, к кому я в своей долгой бессмертной жизни испытывал особую привязанность.

Я постарался забыть о ревности. В конце концов, что я мог сделать? Напомнить ему о путешествии? Извести вопросами? Нет, только не это.