Кровь и золото - Райс Энн - Страница 85

Но я чувствовал, что такие проблемы опасны для бессмертного, что никогда еще я не мучился, не подставлял себя под удар по подобной причине. Я-то рассчитывал, что Амадео отнесется к своей семье отрешенно и свысока, но вышло как раз наоборот!

Пришлось признать, что на мое отношение к Амадео повлияло увлечение смертной жизнью, что я с головой ринулся в человеческий мир, а он оставался безнадежно близок к людям. Пройдет не одно столетие, прежде чем он испытает то отчуждение от смертных, которого я достиг в ту ночь, когда впервые получил Кровь.

В жизни Амадео не было священной рощи друидов. Не было опасного путешествия в Египет. Ему не пришлось спасать царя и царицу.

Вот почему, взвесив все «за» и «против», я решил не открывать ему тайну Тех, Кого Следует Оберегать, хотя сами эти загадочные слова, бывало, у меня и вырывались.

Наверное, до Рождения Амадео во Тьму я не сомневался, что сразу же отведу его в святилище и буду умолять Акашу принять нового подданного, как она приняла Пандору.

Но я передумал. Пусть наберется опыта; пусть совершенствуется. Пусть станет мудрее.

Разве мало того, что я получил общество и утешение, о которых не мог и мечтать? Даже в дурном расположении духа он оставался со мной. Не важно, что при виде моих полотен его глаза тускнеют, что слепящие краски оставляют его равнодушным, – важно, что он все равно был рядом.

Да, Амадео долго молчал, вернувшись из Киева, но я знал, что печаль пройдет.

И она наконец оставила его.

Через несколько коротких месяцев он перестал мрачнеть и чуждаться меня. Ко мне вернулся мой прежний спутник: он возобновил посещения пиров и балов знатных горожан (где я регулярно присутствовал), снова писал стихи для Бьянки и спорил с ней о написанных мною картинах.

Ах, Бьянка! Как мы ее любили! И я частенько пытался проникнуть в ее мысли, дабы убедиться, что она даже не догадывается о нашей сверхъестественной сущности.

Бьянка стала единственной из смертных, кому дозволялось входить в мою мастерскую, но при ней я, естественно, не мог работать в полную силу и с прежней скоростью. Приходилось, словно простому смертному, поднимать руку с зажатой в пальцах кистью. Но их с Амадео приятные рассуждения о великом замысле моих картин (которого в реальности не было) стоили того.

Все шло неплохо, пока в одну из ночей, спускаясь с крыши палаццо, я не почувствовал, что с крыши дома напротив за мной следит очень молодой смертный.

Амадео меня не сопровождал – он остался в палаццо в обществе Бьянки.

Я метнулся вниз так быстро, что даже мой юный спутник при всем желании не заметил бы меня. Однако смертный издалека почувствовал мое присутствие, и, осознав это, я многое понял.

Меня выследил смертный шпион, заподозривший, что я не человек. Смертный шпион, уже давно наблюдавший за мной.

Впервые за все прошедшие годы возникла столь серьезная угроза моей тайне. Естественно, я готов был сделать поспешный вывод, что попытка жизни в Венеции провалилась. Стоило мне решить, будто я одурачил весь город, как меня раскусили.

Но юный смертный не имел отношения к благородному обществу знатных венецианцев, которых я посещал или принимал в своем доме. Достаточно было проникнуть в его мысли. Не знатный венецианец, не художник, не священник, не поэт, не алхимик и определенно не член Великого Совета Венеции. Напротив, он оказался существом поистине необычным: исследователем сверхъестественного, интересующимся такими, как я.

Что бы это значило?

В этот момент, намереваясь столкнуться с ним лицом к лицу и напугать, я подошел к самому краю садика на крыше и всмотрелся в темноту напротив, где притаился шпион, боязливый, но завороженный, старавшийся не обнаружить свое присутствие.

Да, он знал, что я тот, кто пьет кровь. У него даже имелось для меня название: вампир. Он наблюдал за мной уже несколько лет! Он изредка видел меня в богатых гостиных и в бальных залах – не зря я винил себя за невнимательность. Он приходил ко мне в ту ночь, когда я впервые открыл дом для жителей Венеции.

Молодой человек не сознавал, что я свободно читаю в его душе, и тогда я с помощью Мысленного дара отправил ему откровенное сообщение:

«Это безумие. Вмешайся – и ты безусловно умрешь. Второго предупреждения не будет. Держись подальше от моего дома. Уезжай из Венеции. Неужели знания, к которым ты стремишься, стоят твоей жизни?»

Я увидел, что его потрясло мое послание. Но тут же я, к великому изумлению, получил отчетливый ответ:

«Мы не хотим вам зла. Мы ученые. Мы предлагаем понимание. Мы предлагаем убежище. Мы наблюдаем. Мы всегда рядом».

Охваченный ужасом, он бежал с крыши.

Мне не составило труда расслышать, как молодой человек спускается по лестнице палаццо, а затем увидеть, как он призывает гондолу и уносится прочь. Оказалось, что он высок, строен, светлокож, носит строгое черное платье – одним словом, британец. Он очень перепугался. Отплывая, он даже не поднял глаз.

Я долго стоял на крыше, радуясь порывам ветра и в тишине размышляя, что делать со странным открытием. Я обдумал сообщение и силу мысли, с которой он передал мне свое послание.

Ученые? Что за ученые? А что означают остальные слова? Весьма примечательное высказывание.

Не могу выразить, до чего все это было странно.

Мне пришло в голову, что бывали моменты, когда я счел бы сие послание неотразимым – так велико было мое одиночество, так велика была моя жажда понимания.

Но сейчас, когда меня принимали лучшие люди Венеции, я не нуждался в подобных посулах. Когда мне хотелось порассуждать о Беллини или о любимом Боттичелли, рядом оказывалась Бьянка. А золотую усыпальницу я разделил с Амадео.

Я вступил в свой Золотой век. Интересно, у каждого ли бессмертного бывает Золотой век? Интересно, соотносится ли он с расцветом смертной жизни – когда человек находится на пике силы и видит события с предельной ясностью, когда можно довериться другим и постараться добиться настоящего счастья.

Боттичелли, Бьянка, Амадео – возлюбленные из Золотого века.

Тем не менее предложение поразительное – я имею в виду предложение этого странного смертного. «Мы предлагаем понимание. Мы предлагаем убежище. Мы наблюдаем. Мы всегда рядом».

Я твердо решил не обращать внимания и посмотреть, как обернется дело, не позволяя никому нарушать моих планов и мешать мне наслаждаться жизнью.

Но в последующие недели я прислушивался, чтобы найти странного человека, ученого-англичанина, и даже специально высматривал его на роскошных головокружительных светских вечерах.

Я дошел до того, что принялся расспрашивать Бьянку, не знает ли она такого человека, и предупредил Винченцо, что он может попытаться завязать разговор и в этом случае следует проявить мудрость.

Винченцо меня потряс.

Тот самый человек – высокий худой англичанин, молодой, но с седеющими волосами – уже заходил. Он интересовался у Винченцо, не желает ли хозяин дома приобрести необычные книги.

– Он говорил о книгах по магии, – сказал Винченцо, опасавшийся, что я рассержусь. – Я велел ему принести то, что он собирается продать, и оставить, чтобы вы посмотрели.

– Постарайся вспомнить. О чем вы еще говорили?

– Я сказал, что у вас уже очень много книг, что вы ходите к книготорговцам. Он... он видел картины в портего. Он спросил, не вы ли их автор.

Я постарался смягчить голос.

– И ты сказал ему, что картины написаны мной, не так ли?

– Да, сударь, очень сожалею, если наговорил лишнего. Он хотел купить картину. Я объяснил, что о покупке и речи быть не может.

– Ничего страшного. Просто веди себя с этим человеком осторожнее. Больше ничего ему не рассказывай. А когда он появится, немедленно доложи мне.

Я направился к выходу, но мне пришел в голову новый вопрос. Обернувшись, я увидел, что довел моего дорогого Винченцо до слез, и, конечно, поспешил успокоить его и сказал, что он – идеальный управляющий и не нужно ни о чем волноваться. Но все-таки спросил: