Пангея - Голованивская Мария - Страница 124

Через минуту они вышли на улицу.

— Да, пожалуйста, — пробурчал Яков обиженно. — Ты сейчас поймешь, что я могу сделать для революции.

Он позвонил в Рим своему московскому соседу, корреспонденту «Ассошиэйтед Пресс» — и попросил помочь с пресс-конференцией. Через три часа в баре своей гостиницы он рассказывал доброму десятку иностранных журналистов, что поддерживает забастовки, потому что все процветание корпорации держится на одной гнили — коррупции и подделках. Он привел примеры. Назвал имена. Он произвел фурор.

К утру Яков известили об увольнении, когда он лежал в номере с начавшейся жестокой ангиной, а слова его разносились по главным телеканалам мира, сопровождаемые комментарием о том, что этой стране и этой власти уже ничем нельзя помочь.

За ним ухаживали Ирина и отпущенный за деньги Сашка, на короткое мгновение все они воссоединились в этом мертво-роскошном отеле, вероломно прикидывающемся дворцом. Они вместе глядели новости по телевизору, что-то ели, Сашка мылся в душе и потом страстно рассказывал ему, пожираемому температурой, что такого особенно знает он о Константине и Клавдии, о Платоне и старых генералах, о Лоте, о молодых пацанах, которые давно проросли сквозь этих стариков, как трава сквозь асфальт, и алчно тянутся к солнцу, погребая под собой старую солому.

— Наше время пришло, понимаешь, пап? — повторял он как заведенный, сидя у его ног и по-мальчишески уплетая мороженое и конфеты, которые по его просьбе заказал Яков.

Убийство Голощапова Рахиль решила поручить Александру Крейцу, которого так кстати встретила на Новом году у Киры в Переделкине. Они не виделись с ним с тех самых пор, когда он был выпущен из страны после потешного переворота, в котором ей пришлось сыграть самую нелепую из всех возможных ролей для политической интриганки — роль влюбленной дуры.

Он должен был после тех событий в меру ненавидеть ее. Возможно, он слышал, что она была предательницей революции, возможно, что-то еще, она знала, как одним мизинцем опрокинуть все это: якобы разоткровенничаться и убедительно показать, что это именно она спасла его.

Они встретились в маленьком грузинском кафе на одной из самых дорогих столичных улиц — старой, кривой, прокопченной, ныне звенящей, как елочная игрушка. Она нашла его телефон через знакомых, позвонила и пригласила на встречу.

Поздоровались холодно.

— Рад видеть! — то ли из вежливости, то ли из наглости проговорил Крейц.

— Я сейчас такая, — парировала Рахиль, — а тогда я была молода, красива, сексуальна и влюблена. Как, впрочем, кажется, и вы.

Она заказала потроха на кеце. Он — хачапури и красное вино.

— Вегетарианствуете? — попыталась пошутить она.

— Пощусь, — попытался пошутить он, — думаю о душе.

— Смешно, — сказала она без тени улыбки. — Так знайте: я презентовала вашу кандидатуру на совете, который выбрал лидеров мятежа, и я спасла вас, организовав ваш побег.

Она излагала подробности. Он не слушал ее. Глядел на ее изуродованные артрозом руки, палку, ввалившийся рот.

— Вы чего от меня хотите? — спокойно спросил Крейц.

Она на секунду задумалась.

— Как вам угодно, — сказала она, словно подводя итог внутренней дискуссии. — Я хочу, чтобы вы отрезали голову Голощапову, вынесли ее из его дома и, если к этому моменту останетесь живы, в чем я сомневаюсь, доставили ее Платону. В Питере революция. Нам нужно поддать пороху. Вы чиркнете, и пойдет искра.

Теперь уже призадумался Александр.

Ну да, он хотел бы умереть за большое дело. Чтобы сдвинулась стена истории и между плитами показался просвет. Ну да, он всегда мечтал быть горючим, питающим огонь. Но вот так принять на себя эту миссию, в ресторане, под шкварчание масла в сковороде, под запах кинзы, под вязкий кусок хачапури в голодной глотке, он как будто был не готов. Да и еще и из рук этой интриганки. Он вспомнил себя молодого, Лидию, поворачивающуюся к нему спиной, он вспомнил свою прямую челку, свои единственные болотные парусиновые штаны с карманами на заклепках, которые носил и в жару, и в холод. Зачем было все это? Что за однозначная такая жизнь?

Глотнул вина.

— Я согласен, — торопливо проговорил он, чтобы никакие другие слова не успели вылезти из его рта. — Говорите, что делать.

Сценарий, придуманный Рахиль, был достоин пера голливудского мастера интриги: она назначает Голощапову встречу, вместе с ней входит Крейц сотоварищи, если надо, то с боем. Завидев его и ни секунды не мешкая, они исполняют казнь (да, да, легко, как балетное па, добавила Рахиль, дожевывая овечью почку), а именно: валят на пол, хватают за волосы и секут не раздумывая — длинным и острым, как бритва, ножом — от уха до уха. Как голову Крестителю — посмотрите накануне ренессансную итальянскую живопись. Если одним махом не получается — надо убить и отрезать голову сразу же после убийства. Труп с головой не нужен. Нужна только голова. Ее, эту голову, немедленно запаковать в бумагу и целлофан, положить в мешок и так привезти ее в город, чтобы дальше использовать на площади — кинуть вниз с трибуны, покатить по людским плечам, чтобы раздразнить толпу. И чем плохо: в век бесконечных электронных импульсов, когда ничто уже не будоражит и не заставляет терять разум — башка с сиреневой висней, как у Иоанна, а? «И чем я не Саломея? — пошутила она в конце. — Спасетесь — спрячем вас, вот посмотрите, — она протянула ему бумагу. — Пару боевиков для нападения я вам дам».

Он посмотрел на нее с подозрением. Налил ей вина. Отложил пустую тарелку в сторону.

— Вы больны? — чистосердечно осведомился он. — Вы говорите о перформансе для выставки совриска, но я не художник и не акционист.

— Конечно, все из дома не выйдут, накроет охрана, — продолжала Рахиль, не заметив его реплики, — но кто-то голову должен суметь вынести — в этом задача. Меня свяжете, сделаете вид, что хотели казнить. Ударьте пару раз, руки не отвалятся. А уж через день-два ею сыграют в футбол на площади — я вам это обещаю.

Уже через два часа Крейц обсуждал план с Хомяковым, Нур и еще несколькими людьми, собравшимися у Хомякова. Как ни странно, Хомяков был ярым сторонником этой варварской меры. «Хорошая припарка!» — твердил он ни к тому ни к сему. Нур не спорила с ним, а только, услышав план, закрыла глаза ладонями и сказала: «Это будет и правда конец». Михаил, венский астрофизик, дремучий старец с белой окладистой бородой, приехал на пару дней в столицу. Отхлебывая здешний ароматный чаек, предложил несколько ухищрений, чтобы ослепить камеры, хотя бы на несколько минут. Это будут специальные лампы, которыми воспользуется группа, лампы эти будут преобразовывать свет и слепить камеры. Так будет больше шансов выжить.

Платону, конечно же, доложили это странный и дикий замысел Рахиль. Он выслушал, молча пожал плечами и, прежде чем выйти из комнаты, бросил:

— Мы все сошли с ума. Мы не должны больше себе верить. Никакой головы Голощапова нет и не может быть. Посмотрите в календарь: эпоха отрезанных голов кончилась, их больше не производят.

Но про себя он подумал, что даже не голова, а сама история об этой голове уже сигнал — и пора собирать сторонников и армию. Будут дела.

Об убийстве Голощапова ему сообщила Рахиль. Она пришла к нему под утро той ночи, когда все случилось, и положила перед ним на ковер окровавленную голову. После того как ее развязали и освободили, она отчаянно запросилась домой, и ее отпустили. Где искать голову, она знала, и, несмотря на адские боли в суставах, исполнила свой замысел до конца. Вид этого ужасного предмета сработал — Платона стошнило, он запил вкус рвоты коньяком — ничего другого под рукой не оказалось, и, резко захмелев, он даже ощутил любопытство к этому странному предмету. Черный рот. Черный язык. Полуоторванное фиолетовое ухо. Запекшаяся кровь на ресницах и в уголках глаз. Передние зубы выбиты, остальные почему-то показались ярко-желтыми. Под горлом и правда бахрома, он потрогал рукой: что-то похожее на дождевых червей, но уже мертвых, не шевелящихся, скользких и пахнущим парным мясом.