Пангея - Голованивская Мария - Страница 125

— Почему такой запах? — спокойно спросил он. — Как он умер?

В тот вечер, когда группа из четырех человек обезглавила неловко барахтающегося и пукающего старика, умерла и Саломея. В полнолуние, глядя холодными глазами в ясное и светлое небо, утыканное звездами, казавшимися отсюда, из этого места, мелкими крошками, отвалившимися от божественного пирога.

Она умерла как бы во сне, хотя было это наяву, она знала, что не спит, а уходит, и специально держала глаза открытыми, чтобы как можно дольше видеть свет. Когда холодная волна в последний раз накатила на нее и озноб прошел, она сделала последний вдох и еще немного покружила мысленно над Меттенским аббатством, проглядела в памяти эпизоды с рыжеволосым непутевым Михаилом, поцеловала маленькую Аянку, вечно выплевывающую всякую еду на пол.

Охрана Голощапова ворвалась в его кабинет, откуда так быстро, несмотря на костыли, успела ускользнуть Рахиль. Александра схватили, повалили на пол. Он успел кинуть отрезанную голову, как баскетбольный мяч, одному из своих подельников, и тот спешно скрылся, оставляя Крейца в руках его палачей. Он был казнен на месте, охранник выхватил нож и, словно завороженный обезглавленным телом хозяина, обезглавил и убийцу. Александр почувствовал жжение в области шеи, потом тепло и липкую горячую жижу на груди, он почему-то вспомнил о клубничном варенье, как помогал бабушке на даче под городом разливать его. Когда он был совсем маленький, ему разрешалось смотреть, потом — аккуратно держать банки, и когда он совсем уж вырос — разливать половником огнедышащее варево, щекотавшее ноздри галантерейным ароматом и напоминанием о крови.

Он умер легко, раскинувшись на ярком красном ковре в кабинете, голову его озверевший охранник положил тут же, рядом с ним, и Александру казалось, что он еще долго видел происходящее: как через несколько дней тело его с пришитой головой вынесли на площадь, и толпа взревела от восторга и благодарности за совершенный подвиг.

Ему так казалось.

Константин распорядился похоронить и его, и Голощапова тайно, под покровом ночи, с соблюдением всех секретностей, в братской могиле на Митинском кладбище, где находят последнее упокоение лица без определенного места жительства и никем не востребованные тела.

После ухода Рахиль Платон заплакал. Он уложил голову обратно в пакет, вымыл трясущиеся руки и позвал мать.

— Что же мне делать теперь, мама, — сказал он помертвевшей Еве. — Мамочка, милая! Придумай же что-нибудь!

О волнении моря много раз написано в стихах. Есть такая детская игра: «Море волнуется — раз, море волнуется — два, море волнуется — три». Помимо всего прочего волны на море представляют собой одновременно угрожающее и завораживающее зрелище. Различают три основных типа волн на море — так сказано в простых книгах: первый тип волн — ветровые (преобладают на поверхности океанов и морей); второй тип волн — анемобарические (стоячие, или сейши), возникающие при сгонах или нагонах воды и при резких изменениях атмосферного давления; и третий тип волн — сейсмические, происходящие в результате динамических процессов в земной коре (землетрясений и моретрясений); одним из видов таких волн являются цунами.

Цунами возникают от подводных землетрясений, во время которых происходит смещение участка морского дна. У человеческой души тоже есть дно, и там тоже разворачиваются природные катаклизмы не меньшей разрушительной силы.

МАТВЕЙ

Матвей Лахманкин был убежден, что обыграл-таки жизнь. Обставил обстоятельства, объехал их на кривой козе, как это умеют делать многие из слывущих не от мира сего. Он аккуратно отошел в сторону сразу после загадочной смерти Тамары, Лотовой жены, почуяв нутром, что лучшего момента для отступления и представить себе нельзя.

А отступать рано или поздно надо.

Нельзя же быть провидцем для других и слепцом для себя самого. Если видишь, значит видишь. И он видел: ничего бесконечного не нужно. Нужно отойти от гудящего навозными мухами двора и начать другой сюжет, не менее увлекательный и звонкий. Пускай он, некогда могущественный Лахманкин, будет походить на осколок хрусталя, ранящий босую душу царедворца. Плевать. Главное — ступать дальше, пускай даже и прихрамывая.

Последним сигналом была Софья — хваткая бабенка, которая крепко принялась за него. Познакомился он с ней случайно, на даче у Киры Константиновны — справляли годовщину Кира, он чуть было не попался, растаял, жениться захотел. Но опомнился, встрепенулся, осознал, что теряет нюх, и проворно ушел и от бабушки, и от дедушки, как Колобок.

Решив, что пора, он еще немного походил в свите, чтобы никто ничего не заподозрил, но когда увидел мертвую Тамару, спешно завернутую челядью в зелено-оранжевую портьеру, а на следующий день ее же — в роскошном похоронном наряде с красными кистями, распухшую и посиневшую, с одним выпавшим глазом и другим, развернутым зрачком вовнутрь, он отчетливо ощутил: момент настал. Денег он приработал достаточно, годы молодые уже миновали, после трагической гибели жены все стало пресно и не обязательно, да и отяжелел он, стал хвататься за бока и живот — значит, созрел, поспел, и в доказательство сначала что-то мяукнуло в нем, а потом взяло и родилось: выполз из него бочком-бочком небольшой рассказик, а потом и другой, а потом и целая повесть с сюжетом и неожиданной развязкой в конце. Интереса ради отправил пьесу под псевдонимом в журнал — взяли, напечатали, критики похвалили. Тогда он был еще при делах, но ему ужасно понравилось и писать, и читать потом рецензии — хорошее это дело, внутренне возвышающее, дающее новую жизненную стезю.

Но как отойти от дел тому, кто всего себя отдавал делу? Соню прогнать — дело нехитрое — наврал, откупился, а вот дело как прогонишь? Тому, кто колдовал интригой, вращал мелкие и крупные энергии, каково окунуться в другие стихии?

Боязно.

Но обворожительная безалаберность и яркость людей искусства прельстила его. Он захотел быть как они. Пьющие, ругающиеся, режущие холсты, любящие и ненавидящие во всех направлениях невольно оказались для него притягательнее мрачного театра власти с его вонючим закулисьем и подковерной слизью. Он видел себя ходящим в пижаме до полудня, чувствовал, как пузырились фантазии, грезил о тиканье часов и стрекоте компьютерных клавиш. В его голове выстроилась огромная, красного кирпича фабрика, безостановочно выпекающая и истории целиком, и куски диалогов, и теперь уже стихотворные поэмы и пьесы — как одноактные, так и в трех частях. Поставить свою желтую слоистую пятку в вечность, подвязывать шелковый халат крученым пояском с кистями, напялить малиновую феску, кувыркаться с розовотелыми молодухами, нежными, как сливочный пирог. А? Плохо ли? Но не в честолюбивом порыве ваять, а спокойно и от всей души. Жить, а не наскакивать. Он почувствовал в себе и этот размах, и эту потребность, и что самое главное — простую и незамысловатую возможность — привести божественный приговор в исполнение.

В том, что он хорошо видит скрытые возможности любой ситуации, никто никогда не сомневался. Он мог ляпнуть несусветную чушь, а потом, глядишь, оказывалось все в точку. Разве не он, Матвей Лахманкин, когда-то сказал Лоту, что ему нужен наследник, который продолжит его дело? Не важно, что он говорил об этом в связи с храмовым парком (еще при жизни Лота Константин начал перестраивать его в правительственный санаторий на берегу моря — храмы стали переделывать в бассейны и хаммамы, в залы для фитнеса и солярии). А дело в самой идее, которая так убедила Лота — и теперь светловолосый парубок готовится вернуть отцово пурпурное кресло в белоснежный тронный зал.

А как умело он опростоволосил этих надутых генералов во время потешной заварушки? А как он, святая простота, так и не дотумкал, что заговор тогда готовил тайный возлюбленный Лотовой дочки Наинки, совершенно по молодости потерявшей голову. Будем откровенны, там было от чего — и манеры, и внешность благороднейшая, и белый китель, и пышные рыжие усы. Он написал с расстрелянного жениха один своей образ, увековечил его, да и славы на нем подзаработал — все девы пангейские повлюблялись в Рашида. Он мог бы догадаться тогда, во время бунта, что мутит Наинкин жених, но увы, и за счет этого увы, может, и уберегся, потому что действовал от балды, сиволапо, догоняя время, а не опережая его.