Последний проект - Ридпат Майкл - Страница 51

Теперь она говорила очень быстро.

— Во-первых, ты — последний, кто видел папу живым. Ты был с ним примерно в то время, когда он умер. Во-вторых, ваши отношения в последнее время очень ухудшились. Вы поссорились. В-третьих, он был убит выстрелом, а ты умеешь обращаться с револьвером. И, в-четвертых, — она посмотрела на меня с вызовом, — я нашла этот револьвер в нашем жилище.

— Но это ничего не доказывает? И, вообще, с какой стати я должен был его убивать?

— Не знаю. Тебе для продолжения судебного процесса нужны были пятьдесят тысяч фунтов. Теперь эти деньги у нас есть.

— Перестань.

— Хорошо, пусть дело не в этом. Но, может быть, ты завел роман с Дайной, а папа об этом узнал. Может быть, ты хотел заставить его молчать. Хотел заставить его замолчать и вдобавок прихватить его деньги.

— Но это же полная чушь! У меня ни с кем нет никаких романов. Неужели ты мне настолько не доверяешь?

— Ничего я не знаю, — пробормотала она.

— Ну хорошо. Допустим, ты права. Но неужели я, по-твоему, настолько глуп, что способен спрятать орудие убийства у себя дома, где полиция без труда может его обнаружить?

— Об этом я тоже думала, — ответила Лайза. — Когда полиция на прошлой неделе обыскивала дом, револьвера там не было. Вполне возможно, что ты на время припрятал его, чтобы потом найти более удобное место.

— Но это же полная бессмыслица. Наверняка, его кто-то нам подкинул.

— Кто же это? Полиция? Револьвер находился в пластиковом пакете английской фирмы «Бутс». Неужели ты веришь, что сержант Махони слетал в Англию для того, чтобы прикупить этот деодорант?

Мне удалось снова взять себя в руки.

— Это ничего не доказывает, — повторил я.

— Да, это всего лишь гипотеза, — сказала Лайза. — Но гипотеза вполне обоснованная. — Я буду исходить из неё, пока ты не докажешь её несостоятельность.

— Но это же не научный эксперимент, Лайза. Речь идет обо мне. О нас!

— Знаю, — ответила она. — Но, как ты сказал, я должна рассуждать рационально. И в том состоянии, в котором я сейчас нахожусь, ничего иного предложить тебе не могу. Ты не представляешь, что творится у меня на душе, в какую тьму я погрузилась, как мне хочется выть и выть. Однако, как ты правильно заметил, будем вести себя рационально и займемся проверкой моей гипотезы. Можешь ли ты доказать, что не убивал папу?

— Нет. Но я и не должен тебе ничего доказывать. Ты знаешь меня лучше, чем кто-либо другой.

Лаза посмотрела на меня. Глаза её снова наполнились слезами.

— Но я не уверена в том, что знаю тебя, Саймон. Боюсь, что мне неизвестно до конца, что ты из себя представляешь.

— Но мы же муж и жена!

— Да. Но как давно мы знаем друг друга? Всего лишь два года. Я не знаю, кто ты и откуда появился. Я всего лишь раз побывала вместе с тобой в твоей стране, и это было просто ужасно! Мне известно, что ты происходишь из какой-то важной семейки, но это меня не успокаивает. Я знаю, что ты умен и способен многое держать в себе. Однако мне как раз и не известно, что ты в себе носишь.

— Но это же — чушь!

— Вовсе нет, — спокойно сказала Лайза. — Конечно, тот Саймон, которого я полюбила и за которого вышла замуж, не способен завести романчик с другой женщиной или убить моего отца. Ну существовал ли когда-либо тот Саймон? — Вначале она вытерла рукавом глаза, а потом и нос.

Мне хотелось её обнять, но я понимал, что это будет совершенно бессмысленный жест. Мне хотелось опровергнуть её рассуждения, но и в этом, судя по всему, не было смысла. Как можно доказывать, что ты и на самом деле то, чем кажешься?

— Возвращайся, — сказал я. — Возвращайся, пожалуйста.

Лайза тяжело вздохнула и печально покачала головой.

— Нет, Саймон. Нет, — сказала она и, поднимаясь, добавила: — Мне пора на работу.

Я стоял на краю импровизированного футбольного поля и, не сводя взгляда, наблюдал за тем, как её слегка сгорбившаяся фигурка исчезает в дверях «Бостонских пептидов».

В офис я возвратился пешком, прошагав пару миль вначале по Кембриджу, затем по мосту через Чарльз-ривер и, наконец, по парку «Коммон». Утро было серое и холодное. Резкий порывистый ветер гнал по реке рябь и кружил холодными вихрями в теснинах городских улиц.

Я снова, снова и снова проигрывал в уме нашу беседу. Хотя я до конца не мог прочувствовать то, что пережила в последние дни Лайза, я слышал её слова, видел, как она страдает и как измотана. Я понимал, что стал для неё частью того черного мира, в котором она вдруг оказалась.

Когда я, миновав оживленные торговые улицы центра, подходил к своей конторе, часы церкви на Парк-стрит пробили двенадцать.

Я не замечал сновавших мимо меня людей. Гнева я не чувствовал. Вместо него пришла какая-то пустота и ощущение полного одиночества. Так чувствуют себя пережившие полный крах люди. Мне казалось, что ноги мои налились свинцом. Я все еще не мог поверить в то, что Лайза вот так запросто смогла от меня уйти. Но она сделала это. Мне было невыразимо тяжело думать о том, что она считает меня убийцей своего отца. В этом мире для меня не было ничего более драгоценного, чем её любовь. Мысли о том, что любовь переродилась в ненависть, причиняли мне чудовищные страдания.

Несмотря на все старания, я все же ухитрился развалить семью. Даже мой отец смог удерживать маму рядом с собой более полугода!

Итак, ей хочется проверить «свою гипотезу»! Что же, я опровергну все домыслы и докажу свою невиновность.

Может быть, стоит поговорить с сержантом Махони? Ведь, в конце концов, поиски убийцы Фрэнка входят в круг его прямых обязанностей. Нет, эта идея никуда не годится. В данный момент я являлся его основным подозреваемым, и мне вряд ли удастся убедить его искать кого-то еще на стороне. Ни в коем случае нельзя сообщать ни ему, ни кому-либо другому о револьвере. Если бы Лайза, потеряв голову, не выбросила оружие, то можно было бы отнести револьвер в полицию в надежде, что столь честный акт — или скорее, связанная с ним экспертиза — поможет снять с меня подозрения. Однако необдуманный поступок Лайзы поставил меня в еще более сложное положение. Нет, на Махони в деле раскрытия преступления полагаться невозможно.