Время таяния снегов - Рытхэу Юрий Сергеевич - Страница 143

Неожиданно девушка заговаривает с толстым пассажиром. Ничего особенного, она просто говорит, что с высоты полета кажется, будто под ними не земля, а географическая карта. Она признается, что впервые в жизни совершает воздушное путешествие.

Аня старается не пропустить ни одного мгновения этого необычного и первого в жизни полета. И все же получается так, что она упускает момент, когда самолет касается колесами бетонного покрытия аэродрома. Попутчики будят ее, и девушка долго не может сообразить, где она: вроде только что летела, но ни шума, ни покачивания больше нет, вокруг суетятся люди и торопят ее.

Машина подвезет ее к общежитию. Она звонит и долго ждет, пока сонная дежурная откроет дверь. Вот тут Аня и слышит незнакомый шелест, долго прислушивается и гадает, что это такое. Вроде птицы? Или сухой снег по моржовой покрышке яранги? Что-то странное и непонятное…

Ринтын успевает познакомить Аню с будущими подругами, прежде чем уложить ее спать.

Утром Аня просыпается оттого, что солнце, прорвавшись сквозь занавески, бьет ей прямо в лицо. Солнечные блики бегут по лицу, будто кто-то за окном разорвал облако и маленькими кусочками пускает его по ветру. И вдруг догадка осеняет ее. Это же дерево! То самое, которое вчера вечером шумело над головой! Девушка босиком, в одной рубашке подбегает к окну, широко распахивает створки и видит, как две высокие стройные березки протягивают к ней свои ветви… Здравствуйте, зеленые друзья!

Ринтын поставил точку и в изнеможении опустил занемевшую руку. Несколько минут он неподвижно сидел перед стопкой исписанных листков и чувствовал себя совершенно опустошенным.

Взяв себя в руки, Ринтын собрал листки, сложил в аккуратную стопку, хотел прочитать написанное и вдруг понял – это невозможно. По крайней мере в ближайшие дни немыслимо вернуться к написанному – ведь кто знает, что там получилось? Может быть, все это ничего не стоящий бред…

Ринтын спрятал стопку в самый нижний ящик тумбочки.

Такая пурга была редкостью для Ленинграда. Машины днем шли с зажженными фарами, прохожие кутались в шубы, в шерстяные шарфы и платки. Тарахтели снегоуборочные машины, дворники сгребали с тротуаров широкими фанерными лопатами снег. На Съездовскую линию Васильевского острова вышли курсанты Военно-политического училища. Они шеренгами стояли в метели и помогали ветру расшвыривать легкий снег. Курсанты пели военные песни, пурга рвала мелодию и слова и уносила их к Неве.

Но ни люди, ни машины ничего не могли поделать с пургой. На улицах росли сугробы, на крыши наметало высокие пушистые шапки.

После лекции Ринтын позвал Кайона:

– Пойдем в пургу!

Кайон с радостью согласился. На Дворцовом мосту ветер выл, как в скалах мыса Дежнева. На речном льду было нисколько не хуже, чем в Беринговом проливе. Летящий снег забивал дыхание, а ноги то и дело натыкались на обломки льда, торчащие из сугробов, как маленькие торосы.

Под опорами моста темнели промоины. Они курились паром, словно разводья в океане.

– Так и ждешь, что отсюда вынырнет нерпа,– сказал Ринтын.

– Говорят, в Ладожском озере есть нерпы,– отозвался Кайон.

– Поехать бы туда поохотиться.

– Взяли бы лыжи-снегоступы, винтовку…

– Убили бы нерпу и съели бы по холодному сырому глазу.

Порывы ветра сдували с полотна моста снег и кидали в черную крутящуюся воду. Гранитная набережная сквозь летящую пелену казалась высокой, как каменные берега Ледовитого океана.

– Хорошо здесь, как дома! – крикнул Кайон.

– Что я тебе говорил! – сказал Ринтын.– Если бы зимой не убирали снег в городе, какое это было бы замечательное место! Бывало, дома после хорошей пурги пойдем в школу – не идем, а перекатываемся с сугроба на сугроб. Смех, крик! Так весело, как будто с хорошей погодой пришел неожиданный новый праздник.

– Ну, ты тут уж понес не то,– возразил Кайон.– Снег не убирать – занесет улицы, трамваям и машинам ходу не будет. Вот если бы в Ленинграде городским транспортом были не трамваи, троллейбусы и автобусы, а наши собачьи и оленьи упряжки, тогда был бы смысл сохранять снег на улицах.

– Да, это верно,– согласился Ринтын. Помолчал и добавил: – Просто не верится, что придет такое время и для нашей Чукотки, что снег будут убирать. Смешно!

– Сначала будет смешно, а потом привыкнем,– ответил Кайон.– Сам же рассказывал, как твой дядя насмехался над людьми, которые чистят зубы, и советовал в придачу мыть мылом язык и вешать его для просушки.

– Да, было такое,– улыбнулся Ринтын.

– Как все же интересно жить на свете! – восторженно сказал Кайон, взбираясь по обледенелой лестнице к бронзовым львам напротив Адмиралтейства.– Ну кто бы мог предсказать такое – настоящую пургу на берегу Невы? Почему бы тебе не попробовать написать об этом?

– О пурге?

– И о пурге. О том, что чувствует человек… Только не очередную информацию о том, что чукчи охотятся на тюленей, иногда едят нерпичьи глаза, живут в ярангах, стругают на завтрак мороженую рыбу. Не о том. Хотя, наверное, без этого тоже не обойтись… Но главное…

Ринтын перебил его:

– Я написал рассказ.– И, испугавшись, посмотрел на Кайона.

– Я это знал,– спокойно ответил тот.

У Ринтына похолодело в груди: неужели он читал? Залез в тумбочку и извлек оттуда тщательно запрятанную рукопись?

– Что с тобой? – забеспокоился Кайон, заметив изменившееся лицо Ринтына.

– Ты… Ты читал?

– Как я мог прочитать? – пожал плечами Кайон.– Но когда ты писал, единственный человек, который думал, что этого никто не видит, был ты сам. Все ждут, когда покажешь написанное.

– А я как закончил, так с тех пор не смотрел и даже не знаю, что у меня получилось,– признался Ринтын.

– Конечно, пока не прочитаешь, знать не будешь. Дал бы мне,– попросил Кайон,– если сам не решаешься.

На Невском было тише. Здесь снег убирали скорее, чем на других улицах, и трудно было предположить, что в двух шагах на ледяной Неве существует другой мир, пуржистый, ветровой, как взморье Ледовитого океана. Ребята дошли до Казанского собора и по другой стороне улицы повернули обратно.