Время таяния снегов - Рытхэу Юрий Сергеевич - Страница 144

– Смотри, кто идет! – Кайон толкнул в бок Ринтына.

Навстречу, спрятав лицо в воротник, шла Маша. Она слегка горбилась, преодолевая встречный ветер; меховая шапочка, грудь были запорошены снегом.

Ринтын окликнул ее, девушка вздрогнула и остановилась. Радость зажглась в ее усталых глазах, она взяла руку Ринтына и долго не отпускала.

– Как хорошо, что я встретила тебя! Вот не думала – в таком огромном городе встретиться! Как же ты живешь? – И, не дожидаясь ответа, сообщила: – Я перевелась в пищевой институт и работаю на стройке. Комнатку дали.

– А я тебя искал,– задыхающимся от радости голосом произнес Ринтын.– Несколько раз заходил, а тебя нет дома.

– Вы куда идете? – спросила Маша.

– Просто гуляем,– ответил Кайон и заторопился: – Мне пора. Надо забежать в читалку. Я ведь на сегодня выписал книгу. Ругаться будут, если не приду. Ну, пока!

Снег пошел гуще, большими тяжелыми хлопьями. Снежинки цеплялись за Машины ресницы, падали на ее щеки и таяли. Капельки медленно скатывались, и от этого казалось, что девушка плачет светлыми слезами, прозрачными, как вода снежного ручья. Ринтын с Машей долго стояли, так и держась за руки, пока девушка не спросила:

– Ну что скажешь?

– Ничего,– ответил Ринтын.– Можно, я ничего не буду говорить?

– Можно,– с улыбкой разрешила Маша.

Они пошли под руку навстречу ветру. На Дворцовой площади ветер бесновался, как в открытой тундре. Вокруг Александровской колонны змеились вихри снега, пурга вздымалась к ангелу и свистела в его крыльях. Временами захватывало дыхание, вместе с воздухом в горло попадал снег, вызывая кашель.

– Это наша погода! – крикнул Ринтын спутнице.– Наша пурга. Сегодня в Ленинграде как на Чукотке. Хорошо!

Маша с улыбкой кивнула.

– Однажды я в такую погоду вез тяжелые мешки с песком для полярной станции. Подрядился на эту работу, чтобы купить себе материи на новую рубашку, так как в старой уже было стыдно ходить в школу. На нарте почти не сидел, помогал собакам, впрягался вместе с ними в потяг. Уже почти у цели, на виду огней полярной станции, нарта провалилась в воду, потянула собак, и пришлось сбросить мешки в воду, чтобы спасти нарту и упряжку… Еще раз ехать не было уже сил. Так обидно было, что я заплакал. Слезы замерзали на щеках, и их приходилось отдирать от кожи пальцами… А пурга бесновалась, хватала ледяными лапами… Бессильный перед ветром и снегом, я проклинал вьюгу, плевался мокрым снегом и мечтал о далеких землях, где нет ни мороза, ни снега… А сейчас так и хочется, чтобы подольше и посильнее дула пурга, пела песни Севера у Александровской колонны…

На Дворцовом мосту они держались за перила – так сильны были порывы ветра.

– Удивительно, что такая пурга в Ленинграде,– сказала Маша.– Мне кажется, что эту пургу ты привез с собой, чтобы показать мне… Ну, скажи, Толя, что это так? Один-единственный раз.

– Ну почему один-единственный раз? – возразил Ринтын.– Можешь взять все пурги Чукотки…

– Это правда?

– Правда, Маша.

Маша остановилась и зябко поежилась. Она вся была в снегу. Не очень теплое, должно быть, пальтишко намокло, снегом покрылись брови и выбившиеся из-под шапочки волосы.

– Маша! – взволнованно сказал Ринтын.– Я заранее знаю, что ты мне возразишь. Я знаю, ты скажешь, что я легкомысленный и пустой человек, не подумал о будущем, что надо подождать хотя бы до окончания учебы, что у нас с тобой ни кола ни двора. Но считай, что я тебе на это очень убедительно ответил… Словом, я тебя прошу быть моей женой.

Маша удивленно уставилась на Ринтына. Она что-то хотела сказать, но он не дал:

– Ничего не говори мне! Не надо! Если ты согласна, то придешь на это место ровно через неделю. Но только если согласна… А теперь – до свидания!

Ринтын побежал по мосту, оставив ошеломленную девушку. Сердце гулко стучало в груди, волосы под шапкой взмокли, дыхание спирало от ветра и волнения. Закрывая лицо от летящего снега, преодолевая напор ветра, он чуть не попал под медленно идущий навстречу, облепленный снегом трамвай.

На повороте от моста к Университетской набережной он оглянулся – Маша стояла на месте и смотрела ему вслед. Может быть, она ждала, что Ринтын вернется обратно и скажет, что пошутил… Сколько он знал, слышал, читал – никто нигде таким образом не делал предложения. Может быть, действительно вернуться?.. Но Маши на мосту уже не было.

Тогда Ринтын испугался: а вдруг она не придет через неделю? Решит, что он вправду пошутил?

Зимние, казавшиеся такими короткими дни вдруг стали тянуться бесконечно. Через три дня Ринтын был готов идти к Маше, но он не знал, где она теперь живет. Пойти к ее подругам в старое общежитие и расспросить? Но если он явится к ней раньше срока, Маша может расценить это как отступление.

Ринтын просыпался среди ночи и подолгу лежал с открытыми глазами. Однажды он достал свой рассказ и прочитал его. У него было ощущение, что он читает написанное не им, а другим человеком. Даже интересно. Чувствуешь, как волнуется девушка перед полетом, и понимаешь, как она мечтает о живом дереве. Правда, надо дать Кайону почитать. Что он скажет?

Кайон прочитал рассказ, как и договорились, в отсутствие автора. Ринтын на это время вышел в коридор и ходил там из угла в угол, кляня себя за то, что решился отдать другу свое творение. Он вспоминал все слабые места рассказа, вялые, неожиданные, занедужившие и ослабевшие слова, и на душе становилось горько и муторно, будто напился морской соленой воды.

Кайон приоткрыл дверь из комнаты и поманил друга.

– Ты мне сразу скажи – дрянь? – с ходу спросил Ринтын.

– Да ты не горячись,– спокойно ответил Кайон,– постарайся взять себя в руки.

“Ну все,– с упавшим сердцем подумал Ринтын,– сейчас будет утешать, говорить какие-нибудь общие, дежурные слова…”

– Должен тебе сказать,– каким-то не своим голосом заговорил Кайон,– что написанное тобой – это здорово!

– А? – встрепенулся Ринтын.

– Я говорю, что ты здорово написал! – повторил Кайон.– Читал и вспоминал свое. Особенно ты хорошо описал утренние морские берега. Эти волны, мыргот [14] , ее вкус. Бывало, макнешь в нерпичий растопленный жир и жуешь, будто откусываешь от упругой морской волны…

14

Мыргот – морская капуста.