Время таяния снегов - Рытхэу Юрий Сергеевич - Страница 162

Несколько дней отец новорожденного не мог ходить на охоту – обычай запрещал. Он растерянно толкался в яранге, мешая женщинам и гостям.

…Машина подъехала к подъезду родильного дома – длинного красного здания на Большом проспекте Васильевского острова.

Бережно поддерживая жену, Ринтын провел ее в приемный покой и усадил на белый, покрытый клеенкой диванчик.

Ожидание было томительным. Наконец вышла женщина со свертком Машиной одежды и протянула Ринтыну:

– Идите домой,– мягко сказала она,– это еще не скоро будет. Вечером позвоните. Вот телефон.– Она вырвала листок бумаги и записала.

Ринтын вышел на улицу. У тротуара стояло такси, на котором он привез в больницу Машу. Шофер предупредительно открыл дверцу.

– Порядок? – сочувственно спросил он.

– Нет еще,– мрачно ответил Ринтын,– до вечера, говорят, еще надо ждать. Бюрократы!

Рассветало. Один за другим гасли огни в окнах жилых домов. Зато вспыхивали высокие люстры учреждений, контор, институтов, учебных заведений. Навстречу шли переполненные трамваи, автобусы и троллейбусы.

Ринтын в этот день не пошел на лекции. Он побродил возле университета, потом не выдержал и позвонил в больницу. Запинаясь, объяснял, кто он, зачем звонит. На другом конце провода долго переспрашивали, потом раздраженный голос сказал, узнав, что Машу привезли только утром:

– Больно вы быстро хотите!

Это успокоило Ринтына, но все же он старался держаться ближе к больнице. На набережной лежал снег, спуски к Неве обледенели. Осторожно ступая по каменным плитам, Ринтын спустился ко льду и сел на каменную скамью, на которой они с Кайоном провели первую городскую ночь. Посреди реки дымилась полынья, ветер гнал по воде маленькие волны.

Четыре года прошло с того осеннего дня, когда они встречали первый свой ленинградский рассвет. Будущее было похоже на чистый лист бумаги, на котором каждый из них мог написать то, что хотел. Но жизнь как рассказ. Замысел один, а как начал писать, всплывают новые обстоятельства, из небытия рождаются новые герои, начинают говорить, толкаться, увлекают повествователя в другую сторону, и получается совсем не то, что было задумано. Разве предполагал в то утро Ринтын, здороваясь с Ленинградом, что через четыре года он повезет жену в родильный дом и придет на рассвете на это же место, чтобы ждать свое дитя?

– Кого я вижу!

Не поворачивая головы, Ринтын по голосу узнал милиционера Мушкина.

– Анатолий Федорович! – Милиционер раскинул руки, двинувшись вниз по обледенелым каменным ступеням, чтобы обнять Ринтына.– Какими судьбами? Смотрю, стоит. Знакомая фигура. В задумчивости. Как сказал поэт: “На берегу пустынных волн стоял он, дум великих полн…”

– А думы действительно у меня великие,– ответил Ринтын.– Жену сегодня проводил в родильный дом. Такие дела!

– Кто ж у тебя родился? – оживился Мушкин.

– Да не знаю еще… Утром отвез.

Милиционер отвернул рукав шинели и посмотрел на часы.

– Пора бы,– в задумчивости произнес он.

– Я звонил,– сказал Ринтын,– говорят, еще рано.

– Хотя как сказать. Такое дело… Регулированию не подлежит.– Мушкин наморщил лоб, потоптался на маленькой заледенелой площадке и пригласил: – Пойдемте в отделение. Оттуда позвоним. В какой она больнице? Вейдемана? Так это же нашего района больница! Что же вы раньше не сказали?

Ринтын пошел следом за Мушкиным. Милиционер выглядел таким же, как четыре года назад. Он шел четким шагом и зорко, хозяйским взглядом осматривал все вокруг. Дворники здоровались с ним еще издали, едва завидев его тощую длинную фигуру.

– Это друг Голева,– коротко сказал Мушкин дежурному офицеру,– его жена рожает в больнице Вейдемана. Требуется установить связь и выяснить обстановку.

– Пожалуйста,– лейтенант с любопытством взглянул на Ринтына, уступил место у стола с телефоном.

Мушкин снял шинель, аккуратно повесил ее на плечики и сел к столу. Он поискал в описке телефонов под стеклом номер больницы. Все эти движения он проделывал со значительностью, преисполненный важности.

– Алё! Больница? – кричал в трубку Мушкин.– Это говорят из Василеостровского отделения милиции. Мушкин говорит. Не Пушкин, а Мушкин. У вас в родильное отделение сегодня поступила утром Ринтына…– Мушкин закрыл ладонью трубку и спросил: – Как ее зовут?.. Маша?.. Мария Ринтына! Так точно! Выясните обстановку. Ничего, подожду у телефона…

Он снова прикрыл трубку ладонью и заговорщицки подмигнул, как будто его можно было увидеть по телефону.

Время тянулось томительно. Ринтын успел поиграть в домино с милиционерами, сбегал пообедать в университетскую столовую. Уже кончился рабочий день на заводах и в учреждениях, а известии из роддома все не было.

Ринтын хотел было сам пойти в больницу, как раздался звонок, Мушкин подскочил, схватил трубку.

– Алё? Да, интересовались… Так. Минуточку, возьму карандаш, запишу. Так… Три килограмма двести граммов. Благодарю вас. Все.

Мушкин положил трубку и важно поднялся из-за стола.

– Дорогой Анатолий Федорович! – торжественно начал он.– От имени и по поручению Василеостровского отделения милиции поздравляю вас с рождением сына! Вес…– он взял бумажку,– три килограмма и двести граммов. Роженица чувствует себя хорошо, и сын тоже.

Ринтын вышел из отделения, пошатываясь от облегчения и счастья. У него сын! Спасибо тебе, Маша! Как хорошо, что ты мне встретилась, как хорошо, что ты такая, а не другая! Пусть тебе будет хорошо!

Ринтын не заметил, как очутился возле больницы. Он зашел в справочное бюро и увидел в списке: Ринтына Мария – сын, три килограмма двести граммов. Немного было обидно, что у ребенка еще нет имени и его называют просто по весу. Ринтын поинтересовался, когда можно навестить Машу, и огорчился, узнав, что не увидит ее, пока не выпишут. Какой-то мужчина успокоил его.

– Вы узнайте, куда окна палаты выходят,– тоном знатока объяснил он.

Ринтын раздобыл бумагу и написал Маше. Он умолил дежурную сразу же отнести записку. Дежурная поворчала, потом все же смилостивилась. Через несколько минут она вернулась и сказала:

– Целует она вас. А завтра ждите письмо.