Время таяния снегов - Рытхэу Юрий Сергеевич - Страница 163

Только к полуночи он вернулся домой.

Соседки встретили его возгласами поздравления.

– Откуда вы знаете? – удивился Ринтын.

– Мы позвонили,– объяснили они.– А вот вам бандероль.

Ринтын машинально разорвал плотную бумагу и вытащил свежий, двенадцатый номер московского журнала. Вдруг стало жарко. Он медленно раскрыл первую страницу и увидел свое имя – Ринтын. А дальше заголовок – “Два рассказа”.

Несколько дней Ринтын бегал в больницу, носил передачи, доставал в магазинах абрикосовый компот – любимое лакомство Маши.

Каждый раз он с замиранием сердца подходил к большому ящику, разделенному на ячейки по буквам алфавита. Маша писала часто и много. Однажды Ринтын узнал, что новорожденный имеет уже имя – Сережа.

“Как только увидела его, сразу назвала так,– писала Маша,– у него черные, как у тебя, волосики, носик твой, такие же толстые губешки – словом, маленький Ринтын. Он смешной, трогательный и ленивый – плохо сосет и любит во время еды поспать…” Ринтын с улыбкой читал эти строки и думал, что он-то уж не такой, чтобы спать во время еды.

В радости, доставленной рождением сына, Ринтын не смог по-настоящему пережить и прочувствовать другое важное событие, случившееся в его жизни,– появление его первых рассказов в толстом солидном литературно-художественном журнале. Он даже не придал значения тому, что рассказы были помещены на открытие номера и не сопровождались обычной в таких случаях сентиментально-восторженной врезкой, где бы говорилось об угнетенных малых народностях, вырвавшихся из темноты и невежества, о гигантском прыжке от первобытности в социализм.

Рассказы стояли просто и скромно, как стоят солдаты в строю. По вечерам Ринтын листал страницы журнала, краем глаза читал знакомые, собственной рукой написанные слова и все же не мог отделаться от ощущения некоторой растерянности: вроде свое и в то же время чужое.

Настал день, когда выписали Машу. Ринтын заранее договорился с таксистом, и тот в назначенное время подъехал к дому. Накануне Ринтын попытался достать цветы. Он зашел в несколько магазинов, но цветы были в тяжелых грязно-серых горшках либо пыльные матерчатые. Со стен мрачно глядели выкрашенные жирной зеленой краской железные похоронные венки. В тишине пустого магазина жестяные лучи тонко и зловеще позванивали.

В больничной комнате ожидания толпились встречающие. Они оживленно и взволнованно переговаривались, обсуждали вес родившихся, имена… На каждого новорожденного приходилось, кроме отца, еще и несколько родственников. Только Ринтын был один. Дежурная сестра выносила закутанного в одеяло ребенка и выкрикивала фамилию. Счастливец отец бросался навстречу и бережно подхватывал чадо.

Тотчас над свертком склонялось несколько лиц и слышались радостные возгласы, подтверждающие несомненное сходство ребенка с родителями.

– Ринтын! – объявила дежурная сестра, появившись с очередным свертком.

Ринтын не сразу понял, что выкликают его. Сестра озиралась вокруг, ища отца.

– Есть такой – Ринтын? – с некоторым замешательством осведомилась она.

– Я! – очнулся от оцепенения Ринтын и выступил вперед.

– Вот он! – с легким укором произнесла медсестра и подала сверток.

Ринтын приготовился принять тяжесть, и вдруг на его руки легло почти невесомое одеяло! Он неуверенно отогнул уголок и увидел красное сморщенное личико новорожденного.

– А где Маша? – испуганно спросил он у сестры.

– Придет сейчас ваша Маша,– ворчливо-добродушно ответила медсестра.– Не бойся, не оставим ее.

Маша вышла из дверей. Тоненькая и какая-то новая. Она никогда не была такой. От неожиданности Ринтын едва не выронил Сережку. Он неловко поцеловал жену в щеку, ища в ней прежние черты. Она как бы помолодела, но глаза ее стали старше.

Ринтын повел ее к машине.

Они уселись рядом на заднее сиденье. Машина медленно тронулась и влилась в уличный поток на Большом проспекте.

– Ну как? – с улыбкой спросила Маша.– Он тебе нравится.

– Нравится,– поспешно ответил Ринтын.– Только он какой-то странный…

– Какой?

– Сморщенный, как зимнее яблоко.

– Глупышка ты,– засмеялась Маша,– они все такие, новорожденные. Подожди, пройдет несколько дней, он станет таким красавцем – глаз не оторвешь!

Маша из писем Ринтына уже знала, что его рассказы появились в журнале. Положив ребенка на кровать, она открыла журнал, и лицо ее засветилось. Она поцеловала Ринтына.

– Молодец, льдышка!

– И ты молодец, Маша,– ответил ей Ринтын.

Понемногу Сережка обретал очертания нормального ребенка. Краснота исчезла, глаза приняли осмысленное выражение, но никакого сходства с собой Ринтын, как ни вглядывался, не мог обнаружить. Скорее Сережка был похож на Машу, но она не соглашалась – постоянно отыскивала в сыне отцовские черты.

– Но в целом он все же больше на тебя походит,– заключил спор Ринтын.– Может быть, когда он немного подрастет, у него появятся мои черты.

О рождении сына узнали в группе. Каждый считал своим долгом поздравить Ринтына, а профсоюзный комитет даже выделил деньги.

Понемногу новизна отцовства проходила, Ринтын привыкал к тому, что его дома ждет уже не один человек, а двое.

Однажды явился Кайон и показал по старинному чукотскому обычаю мизинец. Ринтыну пришлось подарить другу авторучку.

– Видать, в той стране, откуда прибыл гость по имени Сергей,– заявил Кайон,– пишущие люди в большом почете.

Ринтын побежал в магазин, купил бутылку вина. Выпили за Машу, за Сережку, за отца, и Кайон многозначительно сказал:

– Раз ты первым вступил в брак, помни: наш народ маленький и нуждается в увеличении.

– А ты-то что, Вася? – упрекнула гостя Маша.

– Я в свое время,– уклончиво ответил Кайон.

В печати появились первые отклики на рассказы, опубликованные в журнале. В одном из них тепло и доброжелательно говорилось о том, что Ринтын заново открыл советскому читателю Чукотку. Появились заметки и в ленинградских газетах. Критики писали примерно одно и то же. Хвалили, выписывали удачные места, но за всем этим Ринтын с горечью замечал некое снисхождение, в лучшем случае приятное удивление: глядите, чукча, а написал вроде стоящее и даже читать интересно. От этих статей не было радости, только грусть. С тех дней и повелась у Ринтына привычка – не собирать и не копить критических откликов, статей и упоминаний о себе. Ринтын откровенно обо всем этом сказал Маше, но она не поняла его и с удивлением возразила: