Северные огни - Барлоу Джеффри - Страница 208

Так что мистера Нима Айвза вполне можно было застать за беседой с красноносым джентльменом из Вороньего Края касательно туманов в метрополии или за непринужденной болтовней с солидным пастором из Малбери о том, что разумнее — установить сбор на ремонт церковной колокольни или же устроить подписку; а не то он, чего доброго, хвастался дородному детине с рыжеватыми усами, что в погребах у него, дескать, на сегодня хранится здоровущих бочек самого что ни на есть отменнейшего хвойного пива во всем Талботшире, прозрачного и мягкого, точно мед, сладкого, точно сливки, и крепкого, точно листвянниковое бренди. Вот так дочка освобождала Гербового Айвза от повседневных хлопот, давая ему возможность проявить себя с лучшей стороны, что репутации заведения шло только на пользу: трактирщик славился гостеприимством и сердечностью на много миль и вверх, и вниз по дороге — а все потому, что заправляла в гостинице его дочка, живое воплощение рачения и компетентности.

Кое-кто из местных молодых джентльменов находил, что у этой самой дочки трактирщика очаровательные глазки (что истине вполне соответствовало) и что глазки эти в самый раз для них (а вот здесь они глубоко ошибались). То-то недоумевали они, эти щеголи, не в силах разобраться в Черри! Да, у нее нет поклонника, и жениха, и «дихотомии», но разве это — повод изводиться и горевать? — считала про себя мисс Айвз. Она, одна из первых красавиц деревни, затмевала прочих девушек и серьезностью, и трудолюбием и к тому же была всей душою преданна отцу и его гостинице (а уж эта причуда охладила бы пыл самого настойчивого ухажера!). Не то чтобы Черри вовсе не нравились их знаки внимания, их нескромные поползновения или, скажем, они сами; просто девушка в общем и целом находила этих молодых джентльменов прескучными; по чести говоря, общаться с ними Черри было куда менее интересно, нежели руководить повседневной жизнью «Герба». Мистер Тони Аркрайт, верно, сказал бы: вот норовистая кобылка, такая двойного ярма не потерпит! Так что мисс Черри не нуждалась ни в знаках внимания молодых джентльменов, ни в их нескромных поползновениях, ведь судьба одарила ее не только живыми серыми глазами, но и недюжинным умом, посредством которого она понимала многое из того, что укрывалось от ее сверстниц. В том заключалось ее благословение — и ее проклятие.

Черри доставляло немалое удовольствие прерывать такого рода свиданьица, ежели вдруг наталкивалась на счастливую парочку во время очередного обхода; взять хоть тет-а-тет на лестничной площадке в глубине четвертого этажа между мисс Элизой Строхилл, горничной верхних покоев, и смехотворным Ларкомом, слугой и управляющим Проспект-Коттеджа. Вульгарный Ларком, потерпев неудачу с мисс Бетти Брейкуиндоу и ей подобными, в порядке убывания привлекательности, наконец-то дошел до бедняжки Элизы, которая, при наличии некоторого здравого смысла, тем не менее в силу необъяснимых причин купилась-таки на ухаживания слуги поверенного. Ларком только что поведал мисс Строхилл, в пятнадцатый раз, никак не меньше, о несправедливом обращении с ним хозяина, мистера Томаса Доггера. «Да не стоит это место таких мучений!» — бурчал он, втискивая в одно предложение больше слов, нежели когда-либо в Проспект-Коттедже, и мисс Строхилл, должным образом ужаснувшись, уже собиралась в свою очередь пожаловаться на собственную свою мучительницу, мисс Черри Айвз, когда эта неутомимая, деятельная людоедочка словно из ниоткуда возникла на верхней ступени лестницы.

— Элиза Строхилл, — промолвила Черри, скрестив руки на груди.

Ничего иного ей добавлять и не требовалось; тет-а-тет прервался и распался. Мисс Строхилл, медленно и тяжело ступая, поднялась к хозяйке, а надменный Ларком, качнув желтой шевелюрой и треуголкой с пером, удалился на длинных, костлявых ногах, затянутых в бриджи и яркие хлопчатобумажные чулки.

В тот же самый день произошло еще несколько примечательных эпизодов, привлекших внимание мисс Айвз.

— Черри, милочка, — говаривал в таких случаях ее отец, — ты сходи разберись.

И так она и поступала. Взять хоть задиристого буяна в сюртуке и брюках, столь же неопрятных, как и его волосы, что словно встали дыбом от его же хвастовства, — этот коротышка вот уже с полчаса мыкался у дубовой стойки, упорно кренясь направо и тщетно выпрашивая еще хоть каплю спиртного у сурового мистера Джинкинса.

— Гнусный ты вонючка, — возмущается клиент, разумея Джинкинса.

— Сэр? — отвечает длиннолицый буфетчик.

— И трусливая собака в придачу. В-вы меня понимаете, сэр?

— Сэр?

— И еще крысолов. Подлец и гад! Баранья отбивная! Ха-ха!

— Сам такой, — парирует Джинкинс.

— А еще — хныкающий… хныкающий…

Тут джентльмен снова требует грога, ибо так разобиделся на отказ буфетчика, что новых оскорблений уже и выдумать не в силах; более того, угрожающе пошатывается на ногах. В этот миг прелестные черты мисс Черри оказываются для него чем-то вроде тоника. Побуждаемый уговорами девушки, он ковыляет в направлении общей залы. В последний раз он там замечен распростертым на одном из комфортных, хотя и грубо сработанных диванов у камина: задира спит как убитый, а голова саблезубого кота неотрывно глядит на него сверху вниз.

В тот же день ближе к вечеру, по прибытии кареты из Вороньего Края, в дверь вносят даму преклонных лет, в состоянии весьма близком к бессознательному (и гостиничный пивной насос тут вовсе ни при чем!). Проезжая через Талботские горы, эта дама, весьма склонная к панике, выглянула в окно и обнаружила, что за экипажем гонится тупорылый медведь (кучер и прочие пассажиры опознали в нем резвящегося вилорога). Поскольку никто, даже затюканный супруг-подкаблучник упомянутой дамы, не в состоянии ее переубедить, не кто иная, как Черри, с помощью двух горничных препровождает гостью в комнату, согревает ей ладони, растирает виски уксусом, подносит к носу флакончик с нюхательными солями и пускает в ход все прочие средства, дабы привести горемычную горожанку в чувство. Вечером та же самая дама, придя в себя, утверждает, будто по спальне ее бродит привидение; но это только Бетти Брейкуиндоу в белом халатике и чепце зашла подлить свежей воды в умывальник и проверить, все ли в порядке на туалетном столике. Леди приподнимается на постели, слабым голосом спрашивает: «Не принесет ли мне кто-нибудь печеное яблочко?», видит Бетти в свете восковых свечей — и с визгом откидывается на подушки; все это — к вящему ужасу ее супруга. Едва новость доходит до бильярдной, муж дамы, уже изготовившись к очередному удару, хихикает себе в бороду и разыгрывает блестящий карамболь, при виде которого все зрители разражаются восторженными аплодисментами.

По завершении суматошного дня, в сумерках, пока отец развлекает избранный круг у дубовой стойки, добросовестная Черри выходит во двор — подышать свежим воздухом и полюбоваться на дремотно угасающий свет летнего вечера.

Мистер Снорем кивает и улыбается девушке со своего поста в прихожей.

— Отменный вечер, мисс Черри, по-отрясающе погожий, ей-богу! — восклицает сей джентльмен, обладатель свирепого взгляда и железных челюстей, да так громко, что в горах того и гляди обвал приключится.

Черри поднимает глаза на встающую луну, на звезды, что уже переливаются в небе, задерживает взгляд на одной из них — на мерцающем алом кристалле; капитан Хой некогда рассказывал девушке, что это воинственный лик Марса. Возможно, такой вот драгоценный камень, или комета, озарившая небесный свод, или падучая звезда обрушилась встарь на землю и вызвала великое Разъединение; во всяком случае, так говорят. При этой мысли Черри неуютно ежится, но тотчас прогоняет ее прочь.

Вот-вот должна прибыть последняя на дню карета. Она слегка запаздывает, и Черри решает задержаться во дворе и сама поприветствовать пассажиров. Девушка перебрасывается парой-тройкой слов с конюхом и его помощником, заглядывает к лошадям в конюшню и наконец усаживается на старинную каменную скамейку под елкой, что растет у самых ворот при въезде во двор.

Вечер и впрямь выдался ясный — достойное завершение погожего дня. Под елкой на удивление тихо, воздух свеж и недвижен. Черри окидывает взглядом дорогу — вплоть до темнеющего подлеска и мрачноватых рядов деревьев на склоне холма. Внезапно девушка хмурится: ей кажется, что за ней наблюдают, что в густой кроне близстоящей сосны кто-то затаился.