Северные огни - Барлоу Джеффри - Страница 209

— Кто здесь? — громко вопрошает она. — Кто это? Ответа нет. Девушка проходит по дороге чуть дальше.

Луна светит ярко, и все-таки разглядеть что-то в кроне дерева не так-то просто. Вне всякого сомнения, на нижних ветвях устроилось какое-то смутно различимое существо, однако человек ли это или животное — непонятно.

Девушка подходит ближе, к самой обочине, и поднимает взгляд. Среди ветвей маячит лицо — хмурое, сердитое, в обрамлении замызганных темных волос, а из-под вислых бледных бровей посверкивают жуткие глаза — точно два зеленых луча во тьме, точно две звезды в лиственном своде.

Должно быть, существо это все-таки принадлежит к роду человеческому, потому что сей же миг заговаривает с девушкой.

— Подруга, ты меня знаешь? — сладко поет голосок; с лицом у этого голоса столько же общего, сколько у щавеля и маргаритки.

— Как я могу судить, если я тебя не вижу? — храбро отвечает Черри. — А ну слезай с насеста и покажись как есть.

Требование ее хладнокровно проигнорировано.

— Ты смеешь утверждать, будто хорошо меня знаешь, — возражает голос.

— Когда это я утверждала нечто подобное? Когда это я говорила, будто тебя знаю?

Теперь Черри почти уверена: все это — чья-то озорная проделка; возможно, кто-то из гостиничных слуг, тех, что понахальнее, вздумал подшутить над ней.

— Ты говоришь, будто меня знаешь, — отвечает нежный голос, — да только на самом деле ничего тебе не ведомо, подруга.

Черри подходит совсем близко, к подножию сосны.

— А ты хорошенькая, — отмечает проказник на дереве. Черри готова согласиться, что, возможно, толика правды в этих словах есть.

— Да и счастливица вдобавок, — добавляет голос. — Может статься, кабы мне тогда повезло, сейчас все по-другому сложилось бы. Но все они повернулись ко мне спиной — все как один! Так что никому пощады не будет!

— Кто тебя отверг? Кто ты?

— Спроси лучше, кем я была.

— Хорошо же. Так кем ты была?

— Ах! Уж тебе-то объяснять нужды нет! Тебе и спрашивать незачем: ты же твердишь, будто хорошо меня знаешь!

Черри воинственно подбоченивается, намереваясь положить конец неумному озорству. Но не успевает она осуществить задуманное, как шутник вновь ныряет в колючий шатер сосновых иголок; слышится совиный крик, хлопанье крыльев, шум ветра — и какая-то птица, сорвавшись с места, улетает в ночь, в направлении Мрачного леса.

Вздрогнув, Черри выбегает на дорогу, но и оттуда ничего разглядеть не может.

Шутка это или нет, Черри слегка встревожена увиденным, так что уверенности в ней, пожалуй, поубавилось. Досадный эпизод лишает ее покоя, а юная Черри — не из тех, кто беспокоится попусту. Девушка берет себя в руки, шепотом отчитывает себя за малодушие, пусть и преходящее; и тут издалека доносится громыхание кареты.

Черри бегом возвращается во двор и громко велит конюху и мистеру Снорему готовиться к приему припозднившихся гостей.

Глава 10

ВЕРДИКТ ДОКТОРА

Открывая дверь, доктор Уильям Холл ожидал обнаружить на пороге каменного коттеджика, что стоял в переулке, ответвляющемся от Нижней улицы, какого-нибудь безымянного слугу, явившегося призвать целителя к своему хозяину или к члену хозяйского семейства. А вот мрачного и неуживчивого сквайра Далройдского вместе с его добродушным городским приятелем он обнаружить никоим образом не рассчитывал. Возможно, доктор и удивился, однако ничем этого не показал. В его гладком, невыразительном лице ровным счетом ничего не отразилось; он лишь самую малость приподнял бровь, да в бледно-голубых глазах что-то промелькнуло и тут же исчезло. В следующее мгновение он уже приглашал джентльменов заходить, изображая улыбку столь же жидкую и тусклую, как невесомые редкие пряди седых волос на его голове.

Гости загодя приметили во дворе докторскую двуколку и надеялись застать хозяина дома. Уповали они и на то, что объезжать больных мистер Холл отправится не прямо сейчас — в противном случае сквайру с Оливером пришлось бы зайти позже, в более удобное время; доктор, в свою очередь, заверил визитеров, что в его распоряжении по меньшей мере час. И пригласил садиться, указав на кресла у камина в гостиной — светлой, уютной комнате с чудесным видом на общинный выгон, ярмарочный крест и близстоящие коттеджики.

Сам доктор жил в доме весьма скромном: холл, гостиная, маленькая столовая и аптека на первом этаже; спальня доктора, его кабинет и туалетная комната на втором этаже, под красновато-коричневой черепичной крышей; а позади — кухонная пристройка и там же — удобные комнаты домоправительницы и ее сына, рядом с прачечной и конюшней. В настоящий момент и домоправительница, и сын — последний исполнял при докторе обязанности конюха и садовника — отправились в лавку за продуктами, так что доктору пришлось самому открывать дверь; впрочем, ему это было не в новинку — в этом доме формальности соблюдались не очень строго, ибо мистер Холл не входил в число джентльменов, склонных к хвастовству и показному шику. Он легко мог бы позволить себе жить на широкую ногу: обзавестись более роскошным особняком в верхней части Шильстон-Апкота и экипажем более пижонским, нежели неказистая двуколка, однако предпочитал не забивать голову подобными пустяками. Доктору очень нравилось его скромное жилище рядом с общинным выгоном в маленьком извилистом переулке в самом центре деревни. Пациентам, ежели они, подобно сквайру с Оливером, видели во дворе двуколку, не составляло труда заглянуть к доктору в любой момент с той или иной жалобой, что немало упрощало им жизнь. Мистер Холл принадлежал к той радикальной породе медиков (в городах она стремительно вымирает), что смотрят на свою профессию как на священную миссию. Если доктор и не заслуживал эпитета «душа нараспашку», это вовсе не значило, что души у него вовсе нет, — ничего подобного! На протяжении многих лет он числился одним из самых уважаемых жителей Шильстон-Апкота. А ежели кому-то он и напоминал сфинкса — многое видел, многое слышал, да помалкивал, — в бесчувствии его никто бы не упрекнул.

Примерно такие мысли роились в голове Марка Тренча, когда сквайр с Оливером заняли места у камина, где в решетке на ножках слабо теплилось пламя. Сквайр загодя обдумал со всех сторон ту роль, что доктор сыграл в давнем загадочном поединке чести в Клюквенных угодьях — поединке, в котором был тяжело ранен девятый сквайр Далройдский, — и теперь смотрел на доктора совершенно новым взглядом.

Разумеется, предполагалось, будто все то, что Марк узнал от Смидерза и от голоса из колодца, — чистая правда. Мысль о том, что Смидерз — человек ненадежный, казалась просто абсурдной, как если бы одним прекрасным утром солнце поднялось над землей в очках и в остроконечной шляпе, так что это допущение сквайр с негодованием отверг. Однако же голос со дна колодца — совсем другое дело, о чем Оливер не уставал напоминать другу.

Поскольку сам доктор только что заварил чай, угостить визитеров ему труда не составило. Уильям Холл извинился, что не в силах предложить ничего более крепкого, нежели щепоть мяты (исключительно полезно для пищеварения), но, к сожалению, в его буфете горячительных напитков не водится. Доктор предпочитал пропускать стаканчик-другой в теплой и дружеской атмосфере «Деревенского герба», где, как он выразился, удовольствие наблюдать собравшихся придает элю особую пикантность.

Все расселись по местам; доктор молча ждал, пока ему объяснят, что именно привело сквайра с Оливером в его гостиную, а сквайр с Оливером в свою очередь гадали, как и когда завести об этом речь. Марк отпустил банальность-другую касательно недавней верховой прогулки по долине вместе с Тони Аркрайтом, в которой участвовал и доктор; мистер Холл отвечал в том же духе, так что разговор не продвинулся ни на йоту.

Но вот вводная часть беседы себя исчерпала, и гостям ничего не оставалось делать, как очертя голову ринуться в омут.

Так что сквайр сообщил о том, что ему якобы вновь привиделся тревожный сон — эту же самую удобную выдумку он уже скормил Смидерзу, — сон, воскресивший в нем позабытые воспоминания детства; прибавил, что дворецкий в общих чертах подтвердил их истинность и подробнее рассказал о событиях того давнего холодного утра, когда доктор был при его отце секундантом, а после спас отцу жизнь, перевязав ему рану на кухне в Далройде. Обо всем об этом Марк поведал лаконично и сжато. Последовала долгая пауза; доктор переводил взгляд со сквайра на Оливера, на свои скрещенные руки, на пол, на окно, на чайную чашку и вновь на сквайра, и так снова и снова, с той же самой безмятежной улыбкой на бледно-пергаментном лице и тем же стеклянно-невозмутимым взглядом голубых глаз, размышляя про себя, что тут следует ответить.