Я — «Дракон». Атакую!.. - Савицкий Евгений Яковлевич - Страница 56

56

Глава двенадцатая.

Никопольский истребительный

15 мая наступление войск Северо-Кавказского фронта было остановлено. Представитель Ставки маршал Г. К Жуков провел разбор завершившейся операции и убыл в Москву. Кубанские бои закончились и для нас. В ходе их мы приобрели богатый боевой опыт наступательной тактики и, говоря откровенно, сначала я не мог понять, почему же нас переводят на другой фронт, когда предстоит готовиться к прорыву «Голубой линии»…

Известно, битвы начинаются задолго до наступления — борьбой умов, стратегий, идей. Так вот, в конце весны сорок третьего немцы наметили взять реванш под Орлом и Курском за Сталинград и Кавказ. Ставка Верховного Главнокомандования нашей армии сосредоточивала там силы, способные не только выдержать удар противника, но и перейти в контрнаступление. Однако наш корпус после пополнения в тылу людьми и боевой техникой получил новый приказ — перебазироваться на Украину, на Южный фронт, — в распоряжение командующего 8-й воздушной армией. И в этом, надо полагать, была своя целесообразность.

Войска Южного фронта, в составе которого действовала 8-я воздушная армия, 18 августа перешли в наступление. После мощной артиллерийской и авиационной подготовки 5-я ударная и 2-я гвардейская армии протаранили оборону противника на узком участке «Миус-фронта», и введенный в прорыв 4-й гвардейский механизированный корпус Т. И. Танасчишина к вечеру 19 августа продвинулся вперед на 20 километров.

Глядя сегодня в осененное величием наших побед прошлое, мы как-то привычно теперь читаем, но всегда ли воспринимаем исторически верно старые боевые донесения, цифры их? Ну что там, могут сказать, 20 километров?.. Как же, однако, дорого стоили они, когда борьба шла буквально за каждый метр земли! А эти метры складывались и тянулись, ни много ни мало, от реки Молочной по среднему течению Днепра и Сожу до Гомеля, далее на севере через Оршу, Витебск, Псков, по реке Нарве мощным оборонительным рубежом, именуемым в приказах противника Восточным валом. Здесь Гитлер рассчитывал стабилизировать свой фронт и перейти к позиционной войне. Особые надежды возлагал он на оборонительные сооружения по Днепру и хвастливо заявлял. «Скорее Днепр потечет обратно, нежели русские преодолеют его…»

Существенную роль в оперативных планах Гитлера играл Донбасс На протяжении двух лет немцы создавали здесь оборонительные линии, связанные между собой бесконечными ходами сообщений, цепи дотов, дзотов, гнезда подвижной артиллерии, проволочные заграждения, минные поля. Все это, врытое в землю, ввинченное в камень, называлось «Миус-фронт». Фюрер считал, что по Миусу будет проходить «новая государственная граница Германии — нерушимая и неприкосновенная», наглухо отгородив Донбасс от Советской России.

— О, Миус-фронт — колоссаль! — повторяли пленные немцы.

И в самом деле, Миусский оборонительный рубеж представлял собой глухую стену: неприступные высоты, скалы, обрывы правого берега Миуса, поднимающиеся над местностью, господствующие над фронтом, — они стояли словно сторожевые бастионы. Ни звука, ни отчетливого движения не улавливалось из-за этой стены.

К 30 августа войска Южного фронта, создав брешь в оборонительном Миусском рубеже, разгромили таганрогскую группировку противника и овладели Таганрогом. Командующий группой армии «Юг» фельдмаршал Манштейн заторопился в Винницу — туда в конце августа прибыл Гитлер. Повод для тревоги был довольно серьезный: немцев тревожило не только то, что наши войска прорвали «Миус-фронт», взяли Таганрог — под угрозой полного освобождения оказался Донбасс, а дальше и весь юг страны. Манштейн просил у Гитлера подкрепления — не менее 12 дивизий, просил заменить ослабленные части частями с других фронтов, или, наконец, отдать Донбасс, чтобы высвободить силы.

Гитлер наобещал много. Но, как вспоминает Манштейн, «уже в ближайшие дни нам стало ясно, что дальше этих обещаний дело не пойдет». Фашистское командование, правда, увеличило действующую в том районе авиационную группировку до 750 самолетов, и сопротивление истребителей противника заметно возросло. Именно тогда наш 3-й истребительный авиационный корпус РВКГ и прибыл на Южный фронт.

Командарм Т. Т. Хрюкин встретил меня сдержанно. Выслушав мой доклад о составе корпуса, он поставил задачу, которой, честно-то говоря, я не слишком обрадовался. Понятно, что единственным нашим стремлением было бить врага; как бы ни бить — лишь бы поскорей выдворить с родной земли. Однако многоплановость предстоящей боевой работы озадачивала. Летчикам резервного корпуса, предназначенного для завоевания господства в воздухе, предстояло обеспечивать боевые действия конно-механизированной группы генерала Н. Я. Кириченко, включавшей 4-й гвардейский кавалерийский корпус и 4-й гвардейский мехкорпус. В то же время надо было прикрывать войска 5-й ударной армии генерала В. Д. Цветаева и 2-й гвардейской генерала Г. Ф. Захарова, сопровождать бомбардировщики, штурмовики, вести воздушную разведку в интересах фронта.

— Не получится ли распыления сил? — хотел было возразить я командарму против такого объема поставленных корпусу задач. — Ведь директивой командующего ВВС…

— Знаю, — сухо оборвал меня Хрюкин. — Но в армии у нас только одна истребительская авиадивизия. Не бомбардировщикам же прикрывать конников! — Командарм на минуту замолчал, потом продолжил уже более сдержанно. — Ставка Верховного Главнокомандования приняла решение прорвать вражескую оборону на рубеже реки Молочной, прочно запереть фашистов в Крыму, выйти на нижнее течение Днепра и форсировать его. Это задача фронта. Вам, Евгений Яковлевич, задачи будут ставиться в общем виде. Организация же управления, координация боевых действий во многом будет зависеть лично от вас…

Так состоялось мое знакомство с одним из талантливых военачальников, тех, с кем мне довелось работать в трудное для страны время, с человеком, чья короткая (всего 43 года), но удивительная, наполненная бурной деятельностью жизнь еще не нашла достойного отражения в нашей исторической литературе.