Собрание сочинений - Бродский Иосиф Александрович - Страница 107

107

* * *

...и Тебя в Вифлеемской вечерней толпене признает никто: то ли спичкойозарил себе кто-то пушок на губе,то ли в спешке искру электричкойтам, где Ирод кровавые руки вздымал,город высек от страха из жести;то ли нимб засветился, в диаметре мал,на века в неприглядном подъезде.1969 – 1970(?)

Открытка с тостом

Н. И.

Желание горькое – впрямь!свернуть в вологодскую область,где ты по колхозным дворамшатаешься с правом на обыск.Все чаще ночами, с утраво мгле, под звездой над дорогой.Вокруг старики, детвора,глядящие с русской тревогой.За хлебом юриста – земельза тридевять пустишься: властии – в общем-то – честности хмельсильней и устойчивей страсти.То судишь, то просто живешь,но ордер торчит из кармана.Ведь самый длиннейший правежкороче любви и романа.Из хлева в амбар, – за порог.Все избы, как дырки пустыепод кружевом сельских дорог.Шофер посвящен в понятые.У замкнутой правды в плену,не сводишь с бескрайности глаза,лаская родную странупокрышками нового ГАЗа.Должно быть, при взгляде вперед,заметно над Тверью, над Волгой:другой вырастает народна службе у бедности долгой.Скорей равнодушный к себе,чем быстрый и ловкий в работе,питающий в частной судьбебезжалостность к общей свободе....За изгородь в поле, за дом,за новую русскую ясность,бредущую в поле пустом,за долгую к ней непричастность.Мы – памятник ей, именаее предыстории – значит:за эру, в которой онакак памятник нам замаячит.Так вот: хоть я все позабыл,как водится: бедра и плечи,хоть страсть (но не меньше, чем пыл)длинней защитительной речи,однако ж из памяти вон, -хоть адреса здесь не поставлю,но все же дойдет мой поклон,куда я его ни направлю.За русскую точность, по днупришедшую Леты, должно быть.Вернее, за птицу одну,что нынче вонзает в нас коготь.За то что... остатки гнезда...при всей ее ясности строгой...горят для нее как звезда...Да, да, как звезда над дорогой.1969 – 1970

* * *

Это было плаванье сквозь туман.Я сидел в пустом корабельном баре,пил свой кофе, листал роман;было тихо, как на воздушном шаре,и бутылок мерцал неподвижный ряд,не привлекая взгляд.Судно плыло в тумане. Туман был бел.В свою очередь, бывшее также белымсудно (см. закон вытесненья тел)в молоко угодившим казалось мелом,и единственной черною вещью былкофе, пока я пил.Моря не было видно. В белесой мгле,спеленавшей со всех нас сторон, абсурднымбыло думать, что судно идет к земле -если вообще это было судном,а не сгустком тумана, как будто влилкто в молоко белил.1969 – 1970

Перед памятником А. С. Пушкину в Одессе

Якову Гордину

Не по торговым странствуя делам,разбрасывая по чужим угламсвой жалкий хлам,однажды поутрус тяжелым привкусом во ртуя на берег сошел в чужом порту.Была зима.Зернистый снег сек щеку, но землябыла черна для белого зерна.Хрипел ревун во всю дурную мочь.Еще в парадных столбенела ночь.Я двинул прочь.О, города земли в рассветный час!Гостиницы мертвы. Недвижность чаш,незрячесть глазслепых богинь.Сквозь вас пройти немудрено нагим,пока не грянул государства гимн.Густой туманлистал кварталы, как толстой роман.Тяжелым льдом обложенный Лиман,как смолкнувший язык материка,серел, и, точно пятна потолка,шли облака.И по восставшей в свой кошмарный росттой лестнице, как тот матрос,как тот мальпост,наверх, скребяногтем перила, скулы серебряслезой, как рыба, я втащил себя.Один как перст,как в ступе зимнего пространства пест,там стыл апостол перемены местспиной к отчизне и лицом к тому,в чью так и не случилось бахромушагнуть ему.Из чугунаон был изваян, точно паханадвижений голос произнес: "Ханаперемещеньям!" – и с того концаземли поддакнули звон бубенцас куском свинца.Податливая внешне даль,творя пред ним свою горизонталь,во мгле синела, обнажая сталь.И ощутил я, как сапог – дресва,как марширующий раз-два,тоску родства.Поди, и онздесь подставлял скулу под аквилон,прикидывая, как убраться вон,в такую же – кто знает – рань,и тоже чувствовал, что дело дрянь,куда ни глянь.И он, видать,здесь ждал того, чего нельзя не ждатьот жизни: воли. Эту благодать,волнам доступную, бог русских нивсокрыл от нас, всем прочим осенив,зане – ревнив.Грек на фелюке уходил в Пирейпорожняком. И стайка упырейвываливалась из срамных дверей,как черный пар,на выученный наизусть бульвар.И я там был, и я там в снег блевал.Наш нежный Юг,где сердце сбрасывало прежде вьюк,есть инструмент державы, главный звукчей в мироздании – не сорок сороков,рассчитанный на череду веков,но лязг оков.И отлит былиз их отходов тот, кто не уплыл,тот, чей, давясь, проговорил«Прощай, свободная стихия» рот,чтоб раствориться навсегда в тюрьме широт,где нет ворот.Нет в нашем грустном языке строкиотчаянней и больше вопрекисебе написанной, и после от рукисто лет копируемой. Так набегает напляж в Ланжероне за волной волна,земле верна.1969(?), 70(?)