Собрание сочинений - Бродский Иосиф Александрович - Страница 106

106

* * *

Здесь жил Швейгольц, зарезавший своюлюбовницу – из чистой показухи.Он произнес: «Теперь она в Раю».Тогда о нем курсировали слухи,что сам он находился на краюбезумия. Вранье! Я восстаю.Он был позер и даже для старухи -мамаши – я был вхож в его семью -не делал исключения.Онаскитается теперь по адвокатам,в худом пальто, в платке из полотна.А те за дверью проклинают матомее акцент и что она бедна.Несчастная, она его однана свете не считает виноватым.Она бредет к троллейбусу. Со днасознания всплывает мальчик, ласкистыдившийся, любивший молоко,болевший, перечитывавший сказки...И все, помимо этого, мелко!Сойти б сейчас... Но ехать далеко.Троллейбус полн. Смеющиеся маски.Грузин кричит над ухом «Сулико».И только смерть одна ее спасетот горя, нищеты и остального.Настанет май, май тыща девятьсотсего от Р. Х., шестьдесят седьмого.Фигура в белом «рак» произнесет.Она ее за ангела, с высотсошедшего, сочтет или земного.И отлетит от пересохших сотпчела, ее столь жалившая.Днипойдут, как бы не ведая о раке.Взирая на больничные огни,мы как-то и не думаем о мраке.Естественная смерть ее сродниокажется насильственной: они -дни – движутся. И сын ее в баракесчитает их, Господь его храни.1969

* * *

А здесь жил Мельц. Душа, как говорят...Все было с ним до армии в порядке.Но, сняв противоатомный наряд,он обнаружил, что потеют пятки.Он тут же перевел себя в разрядбольных, неприкасаемых. И взглядего померк. Он вписывал в тетрадкисвои за препаратом препарат.Тетрадки громоздились.В темнотеон бешено метался по аптекам.Лекарства находились, но не те.Он льстил и переплачивал по чекам,глотал и тут же слушал в животе.Отчаивался. В этой суетеон был, казалось, прежним человеком.И наконец он подошел к чертепоследней, как мне думалось.Но тутплюгавая соседка по квартире,по виду настоящий лилипут,взяла его за главный атрибут,еще реальный в сумеречном мире.Он всунул свою голову в хомут,и вот, не зная в собственном сортиреспокойствия, он подал в институт.Нет, он не ожил. Кто-то за негонауку грыз. И не преобразился.Он просто погрузился в естествои выволок того, кто мне грозилсязаняться плазмой, с криком «каково!?»Но вскоре, в довершение всего,он крепко и надолго заразился.И кончилось минутное родствос мальчишкой. Может, к лучшему.Он вновьболтается по клиникам без толка.Когда сестра выкачивает кровьиз вены, он приходит ненадолгов себя – того, что с пятками. И бровьон морщит, словно колется иголка,способный только вымолвить, что "волкапитают ноги", услыхав: «Любовь».1969

* * *

А здесь жила Петрова. Не могуприпомнить даже имени. Ей-Богу.Покажется, наверное, что лгу,а я – не помню. К этому порогуя часто приближался на бегу,но только дважды... Нет, не берегукак память, ибо если бы помногу,то вспомнил бы... А так вот – ни гу-гу.Верней, не так. Скорей, наоборотвсе было бы. Но нет и разговоруо чем-то ярком... Дьявол разберет!Лишь помню, как в полуночную пору,когда ворвался муж, я – сумасброд -подобно удирающему вору,с балкона на асфальт по светофорусползал по-рачьи, задом-наперед.Теперь она в милиции. Стучитмашинкою. Отжившие матроныглядят в окно. Там дерево торчит.На дереве беснуются вороны.И опись над кареткою кричит:«Расстрелянные в августе патроны».Из сумки вылезают макароны.И за стеной уборная журчит.Трагедия? О если бы.1969

* * *

Я начинаю год, и рвет огоньна пустыре иссохшей елки остов– обглоданного окуня скелет!И к небу рвется новый Фаэтон,и солнце в небесах плывет, как остров,и я на север мчусь в расцвете лет.Я начинаю год на свой манер,и тень растет от плеч моих покатых,как море, разевающее зеввсем женогрудым ястребам галер,всем ястребиным женщинам фрегатов,всем прелестям рыбоподобных дев.Ах, Аполлон, тебе не чужд словарьаргосский и кудрявый календарь,так причеши мой пенный след трезубцем!Когда гремит за окнами январь,мне нужен буколический букварь,чтоб август не смеялся над безумцем.1969(?)

* * *

Я пробудился весь в поту:мне голос был – "Не все коту -сказал он – масленица. Будет -он заявил – Великий Пост.Ужо тебе прищемят хвост".Такое каждого разбудит.1969?