Собрание сочинений - Бродский Иосиф Александрович - Страница 139

139

XIIДверь скрипит. На пороге стоит треска.Просит пить, естественно, ради Бога.Не отпустишь прохожего без куска.И дорогу покажешь ему. Дорогаизвивается. Рыба уходит прочь.Но другая, точь-в-точькак ушедшая, пробует дверь носком.(Меж собой две рыбы, что два стакана).И всю ночь идут они косяком.Но живущий около океаназнает, как спать, приглушив в ушахмерный тресковый шаг.Спи. Земля не кругла. Онапросто длинна: бугорки, лощины.А длинней земли – океан: волнанабегает порой, как на лоб морщины,на песок. А земли и волны длиннейлишь вереница дней.И ночей. А дальше – туман густой:рай, где есть ангелы, ад, где черти.Но длинней стократ вереницы тоймысли о жизни и мысль о смерти.Этой последней длинней в сто размысль о Ничто; но глазвряд ли проникнет туда, и самзакрывается, чтобы увидеть вещи.Только так – во сне – и дано глазамк вещи привыкнуть. И сны те вещиили зловещи – смотря кто спит.И дверью треска скрипит.1975

Гуернавака

Октавио Пасу

В саду, где М., французский протеже,имел красавицу густой индейской крови,сидит певец, прибывший издаля.Сад густ, как тесно набранное "Ж".Летает дрозд, как сросшиеся брови.Вечерний воздух звонче хрусталя.Хрусталь, заметим походя, разбит.М. был здесь императором три года.Он ввел хрусталь, шампанское, балы.Такие вещи скрашивают быт.Затем республиканская пехотаМ. расстреляла. Грустное курлыдоносится из плотной синевы.Селяне околачивают груши.Три белых утки плавают в пруду.Слух различает в ропоте листвыжаргон, которым пользуются души,общаясь в переполненном Аду.___Отбросим пальмы. Выделив платан,представим М., когда перо отбросив,он скидывает шелковый шлафроки думает, что делает братан(и тоже император) Франц-Иосиф,насвистывая с грустью «Мой сурок»."С приветом к вам из Мексики. Женасошла с ума в Париже. За стеноюдворца стрельба, пылают петухи.Столица, милый брат, окруженаповстанцами. И мой сурок со мною.И гочкис популярнее сохи.И то сказать, третичный известнякизвестен как отчаянная почва.Плюс экваториальная жара.Здесь пуля есть естественный сквозняк.Так чувствуют и легкие, и почка.Потею, и слезает кожура.Опричь того, мне хочется домой.Скучаю по отеческим трущобам.Пошлите альманахов и поэм.Меня убьют здесь, видимо. И мойсурок со мною, стало быть. Еще ваммоя мулатка кланяется. М".___Конец июля прячется в дожди,как собеседник в собственные мысли.Что, впрочем, вас не трогает в стране,где меньше впереди, чем позади.Бренчит гитара. Улицы раскисли.Прохожий тонет в желтой пелене.Включая пруд, все сильно заросло.Кишат ужи и ящерицы. В кронахклубятся птицы с яйцами и без.Что губит все династии – числонаследников при недостатке в тронах.И наступают выборы и лес.М. не узнал бы местности. Из нишисчезли бюсты, портики пожухли,стена осела деснами в овраг.Насытишь взгляд, но мысль не удлинишь.Сады и парки переходят в джунгли.И с губ срывается невольно: рак.1975

1867

В ночном саду под гроздью зреющего мангоМаксимильян танцует то, что станет танго.Тень воз – вращается подобьем бумеранга,температура, как под мышкой, тридцать шесть.Мелькает белая жилетная подкладка.Мулатка тает от любви, как шоколадка,в мужском объятии посапывая сладко.Где надо – гладко, где надо – шерсть.В ночной тиши под сенью девственного лесаХуарец, действуя как двигатель прогресса,забывшим начисто, как выглядят два песо,пеонам новые винтовки выдает.Затворы клацают; в расчерченной на клеткиХуарец ведомости делает отметки.И попугай весьма тропической расцветкисидит на ветке и так поет:Презренье к ближнему у нюхающих розыпускай не лучше, но честней гражданской позы.И то, и это порождает кровь и слезы.Тем паче в тропиках у нас, где смерть, увы,распространяется, как мухами – зараза,иль как в кафе удачно брошенная фраза,и где у черепа в кустах всегда три глаза,и в каждом – пышный пучок травы.1975

Мерида

Коричневый город. Веерпальмы и черепицастарых построек.С кафе начиная, вечервходит в него. Садитсяза пустующий столик.В позлащенном лучамиультрамарине небаколокол, точнокто-то бренчит ключами:звук, исполненный негидля бездомного. Точказагорается рядомс колокольней собора.Видимо, Веспер.Проводив его взглядом,полным пусть не укора,но сомнения, вечердопивает свой кофе,красящий его скулы.Платит за этучашку. Шляпу на бровинадвинув, встает со стула,складывает газетуи выходит. Пустаяулица провожаетдлинную в чернойпаре фигуру. Стаятеней его окружает.Под навесом – никчемныйсброд: дурные манеры,пятна, драные петли.Он бросает устало:"Господа офицеры.Выступайте немедля.Время настало.А теперь – врассыпную.Вы, полковник, что значитэтот луковый запах?"Он отвязывает воронуюлошадь. И скачетдальше на запад.1975