Собрание сочинений - Бродский Иосиф Александрович - Страница 144

144

IX"Дорогая Бланш, пишу тебе, сидя внутри гигантского осьминога.Чудо, что письменные принадлежности и твоя фотокарточка уцелели.Сыро и душно. Тем не менее, не одиноко:рядом два дикаря, и оба играют на укалеле.Главное, что темно. Когда напрягаю зрение,различаю какие-то арки и своды. Сильно звенит в ушах.Постараюсь исследовать систему пищеваренья.Это – единственный путь к свободе. Целую. Твой верный Жак"."Вероятно, так было в утробе... Но спасибо и за осьминога.Ибо мог бы просто пойти на дно, либо – попасть к акуле.Все еще в поисках. Дикари, увы, не подмога:о чем я их не спрошу, слышу странное «хули-хули».Вокруг бесконечные, скользкие, вьющиеся туннели.Какая-то загадочная, переплетающаяся система.Вероятно, я брежу, но вчера на панелимне попался некто, назвавшийся капитаном Немо"."Снова Немо. Пригласил меня в гости. Япошел. Говорит, что он вырастил этого осьминога.Как протест против общества. Раньше была семья,но жена и т. д. И ему ничего иногоне осталось. Говорит, что мир потонул во зле.Осьминог (сокращенно – Ося) карает жесткосердьеи гордыню, воцарившиеся на Земле.Обещал, что если останусь, то обрету бессмертье"."Вторник. Ужинали у Немо. Было вино, икра(с «Принца» и «Витязя»). Дикари подавали, скалязубы. Обсуждали начатую вчератему бессмертья, «Мысли» Паскаля, последнюю вещь в «Ля Скала».Представь себе вечер, свечи. Со всех сторон – осьминог.Немо с его бородой и с глазами голубыми, как у младенца.Сердце сжимается, как подумаешь, как он тут одинок..."(Здесь обрываются письма к Бланш Деларю от лейтенанта Бенца).XКогда корабль не приходит в определенный портни в назначенный срок, ни позже,Директор Компании произносит: «Черт!»,Адмиралтейство: «Боже».Оба неправы. Но откуда им знать о том,что приключилось. Ведь не допросишь чайку,ни акулу с ее набитым ртом,не направишь овчаркупо следу. И какие вообще следыв океане? Все это сущийбред. Еще одно торжество водыв состязании с сушей.В океане все происходит вдруг.Но потом еще долго волна теребит скитальцев:доски, обломки мачты и спасательный круг;все – без отпечатка пальцев.И потом наступает осень, за ней – зима.Сильно дует сирокко. Лучшего адвокатамолчаливые волны могут свести с умакрасотою заката.И становится ясно, что нечего вопрошатьни посредством горла, ни с помощью радиозондасинюю рябь, продолжающую улучшатьлинию горизонта.Что-то мелькает в газетах, толкующих так и сякфакты, которых, собственно, кот наплакал.Женщина в чем-то коричневом хватается за косяки оседает на пол.Горизонт улучшается. В воздухе соль и йод.Вдалеке на волне покачивается какой-тобезымянный предмет. И колокол глухо бьетв помещении Ллойда.1976

Развивая Платона

IЯ хотел бы жить, Фортунатус, в городе, где рекавысовывалась бы из-под моста, как из рукава – рука,и чтоб она впадала в залив, растопырив пальцы,как Шопен, никому не показывавший кулака.Чтобы там была Опера, и чтоб в ней ветеран-тенор исправно пел арию Марио по вечерам;чтоб Тиран ему аплодировал в ложе, а я в партеребормотал бы, сжав зубы от ненависти: «баран».В этом городе был бы яхт-клуб и футбольный клуб.По отсутствию дыма из кирпичных фабричных трубя узнавал бы о наступлении воскресеньяи долго бы трясся в автобусе, мучая в жмене руб.Я бы вплетал свой голос в общий звериный войтам, где нога продолжает начатое головой.Изо всех законов, изданных Хаммурапи,самые главные – пенальти и угловой.IIТам была бы Библиотека, и в залах ее пустыхя листал бы тома с таким же количеством запятых,как количество скверных слов в ежедневной речи,не прорвавшихся в прозу, ни, тем более, в стих.Там стоял бы большой Вокзал, пострадавший в войне,с фасадом, куда занятней, чем мир вовне.Там при виде зеленой пальмы в витрине авиалинийпросыпалась бы обезьяна, дремлющая во мне.И когда зима, Фортунатус, облекает квартал в рядно,я б скучал в Галерее, где каждое полотно– особливо Энгра или Давида -как родимое выглядело бы пятно.В сумерках я следил бы в окне стадамычащих автомобилей, снующих туда-сюдамимо стройных нагих колонн с дорическою прической,безмятежно белеющих на фронтоне Суда.IIIТам была бы эта кофейня с недурным бланманже,где, сказав, что зачем нам двадцатый век, если есть ужедевятнадцатый век, я бы видел, как взор коллегинадолго сосредотачивается на вилке или ноже.Там должна быть та улица с деревьями в два ряда,подъезд с торсом нимфы в нише и прочая ерунда;и портрет висел бы в гостиной, давая вам представленьео том, как хозяйка выглядела, будучи молода.Я внимал бы ровному голосу, повествующему о вещах,не имеющих отношенья к ужину при свечах,и огонь в камельке, Фортунатус, бросал бы багровый отблескна зеленое платье. Но под конец зачах.Время, текущее в отличие от водыгоризонтально от вторника до среды,в темноте там разглаживало бы морщиныи стирало бы собственные следы.