Собрание сочинений - Бродский Иосиф Александрович - Страница 149

149

Письма династии Минь

I"Скоро тринадцать лет, как соловей из клеткивырвался и улетел. И, на ночь глядя, таблеткибогдыхан запивает кровью проштрафившегося портного,откидывается на подушки и, включив заводного,погружается в сон, убаюканный ровной песней.Вот такие теперь мы празднуем в Поднебеснойневеселые, нечетные годовщины.Специальное зеркало, разглаживающее морщины,каждый год дорожает. Наш маленький сад в упадке.Небо тоже исколото шпилями, как лопаткии затылок больного (которого только спинумы и видим). И я иногда объясняю сынубогдыхана природу звезд, а он отпускает шутки.Это письмо от твоей, возлюбленный, Дикой Уткиписано тушью на рисовой тонкой бумаге, что дала мне императрица.Почему-то вокруг все больше бумаги, все меньше риса".II"Дорога в тысячу ли начинается с одногошага, – гласит пословица. Жалко, что от негоне зависит дорога обратно, превосходящая многократнотысячу ли. Особенно отсчитывая от "о".Одна ли тысяча ли, две ли тысячи ли -тысяча означает, что ты сейчас вдалиот родимого крова, и зараза бессмысленности со словаперекидывается на цифры; особенно на нули.Ветер несет нас на Запад, как желтые семенаиз лопнувшего стручка, – туда, где стоит Стена.На фоне ее человек уродлив и страшен, как иероглиф,как любые другие неразборчивые письмена.Движенье в одну сторону превращает меняв нечто вытянутое, как голова коня.Силы, жившие в теле, ушли на трение тенио сухие колосья дикого ячменя".1977

Сан-Пьетро

Третью неделю туман не слезает с белойколокольни коричневого, захолустного городка,затерявшегося в глухонемом углуСеверной Адриатики. Электричествопродолжает в полдень гореть в таверне.Плитняк мостовой отливает желтойжареной рыбой. Оцепеневшие автомобилипропадают из виду, не заводя мотора.И вывеску не дочитать до конца. Ужене терракота и охра впитывают в себясырость, но сырость впитывает охру и терракоту.Тень, насыщающаяся от света,радуется при виде снимаемого с гвоздяпальто совершенно по-христиански. Ставнишироко растопырены, точно крыльяпогрузившихся с головой в чужиенеурядицы ангелов. Там и сямслезающая струпьями штукатуркаобнажает красную, воспаленную кладку,и третью неделю сохнущие исподникинастолько привыкли к дневному светуи к своей веревке, что человекесли выходит на улицу, то выходитв пиджаке на голое тело, в туфлях на босу ногу.В два часа пополудни силуэт почтальонаприобретает в подъезде резкие очертанья,чтоб, мгновенье спустя, снова сделаться силуэтом.Удары колокола в туманеповторяют эту же процедуру.В итоге невольно оглядываешься через плечосамому себе вслед, как иной прохожий,стремясь рассмотреть получше щиколотки прошелестевшеймимо красавицы, но – ничего не видишь,кроме хлопьев тумана. Безветрие, тишина.Направленье потеряно. За поворотомфонари обрываются, как белое многоточье,за которым следует только запахводорослей и очертанья пирса.Безветрие; и тишина как ржаньеникогда не сбивающейся с путичугунной кобылы Виктора-Эммануила.IIЗимой обычно смеркается слишком рано;где-то вовне, снаружи, над головою.Туго спеленутые клочковатоймарлей стрелки на городских часахотстают от меркнувшего вдалекерассеянного дневного света.За сигаретами вышедший постоялецвозвращается через десять минут к себепо пробуравленному в туманеего же туловищем туннелю.Ровный гул невидимого аэроплананапоминает жужжание пылесосав дальнем конце гостиничного коридораи поглощает, стихая, свет.«Неббия»[71], – произносит, зевая, диктор,и глаза на секунду слипаются, наподобьераковины, когда проплывает рыба(зрачок погружается ненадолгов свои перламутровые потемки);и подворотня с лампочкой выглядит, как ребенок,поглощенный чтением под одеялом;одеяло все в складках, как тога Евангелистав нише. Настоящее, наше времясо стуком отскакивает от бурого кирпичабазилики, точно белыйкожаный мяч, вколачиваемый в неешкольниками после школы.Щербатые, но не мыслящие себяв профиль, обшарпанные фасады.Только голые икры кривых балясинодушевляют наглухо запертые балконы,где вот уже двести лет никтоне появляется: ни наследница, ни кормилица.Облюбованные брачующимися и простоскучающими чудищами карнизы.Колоннада, оплывшая как стеарин.И слепое, агатовое великолепьенепроницаемого стекла,за которым скрываются кушетка и пианино:старые, но именно светом дняоберегаемые успешно тайны.В холодное время года нормальный звукпредпочитает тепло гортани капризам эха.Рыба безмолствует; в недрах материкараспевает горлинка. Но ни той, ни другой не слышно.Повисший над пресным каналом мостудерживает расплывчатый противоположный берегот попытки совсем отделиться и выйти в море.Так, дохнув на стекло, выводят инициалытех, с чьим отсутствием не смириться;и подтек превращает заветный вензельв хвост морского конька. Вбирай же краснойгубкою легких плотный молочный пар,выдыхаемый всплывшею Амфитритойи ее нереидами! Протянируку – и кончики пальцев коснутся торса,покрытого пузырькамии пахнущего, как в детстве, йодом.вернуться

71

Nebbia (итал.) – туман (прим. в СИБ)