Собрание сочинений - Бродский Иосиф Александрович - Страница 150

150

IIIВыстиранная, выглаженная простынязалива шуршит оборками, и бесцветныйвоздух на миг сгущается в голубя или в чайку,но тотчас растворяется. Вытащенные из водылодки, баркасы, гондолы, плоскодонки,как непарная обувь, разбросаны на песке,поскрипывающим под подошвой. Помни:любое движенье, по сути, естьперенесение тяжести тела в другое место.Помни, что прошлому не уложитьсябез остатка в памяти, что емунеобходимо будущее. Твердо помни:только вода, и она одна,всегда и везде остается вернойсебе – нечувствительной к метаморфозам, плоской,находящейся там, где сухой землибольше нет. И патетика жизни с ее началом,серединой, редеющим календарем, концоми т. д. стушевывается в видувечной, мелкой, бесцветной ряби.Жесткая, мертвая проволока винограднойлозы мелко вздрагивает от собственного напряженья.Деревья в черном саду ничемне отличаются от ограды, выглядящейкак человек, которому больше не в чеми – главное – некому признаваться.Смеркается; безветрие, тишина.Хруст ракушечника, шорох раздавленного гнилоготростника. Пинаемая носкомжестянка взлетает в воздух и пропадаетиз виду. Даже спустя минутуне расслышать звука ее паденьяв мокрый песок. Ни, тем более, всплеска.1977

Шорох акации

Летом столицы пустеют. Субботы и отпускауводят людей из города. По вечерам – тоска.В любую из них спокойно можно ввести войска.И только набравши номер одной из твоих подруг,не уехавшей до сих пор на юг,насторожишься, услышав хохот и волапюк,и молча положишь трубку: город захвачен; стройпеременился: все чаще на светофорах – «Стой».Приобретая газету, ее начинаешь с тойколонки, где «что в театрах» рассыпало свой петит.Ибсен тяжеловесен, А. П. Чехов претит.Лучше пойти пройтись, нагулять аппетит.Солнце всегда садится за телебашней. Тами находится Запад, где выручают дам,стреляют из револьвера и говорят «не дам»,если попросишь денег. Там поет «ла-ди-да»,трепеща в черных пальцах, серебряная дуда.Бар есть окно, прорубленное туда.Вереница бутылок выглядит как Нью-Йорк.Это одно способно привести вас в восторг.Единственное, что выдает Восток,это – клинопись мыслей: любая из них – тупик,да на банкнотах не то Магомет, не то его горный пик,да шелестящее на ухо жаркое «ду-ю-спик».И когда ты потом петляешь, это – прием котла,новые Канны, где, обдавая запахами нутра,в ванной комнате, в четыре часа утра,из овала над раковиной, в которой бурлит моча,на тебя таращится, сжав рукоять меча,Завоеватель, старающийся выговорить «ча-ча-ча».1977

В Англии

Диане и Алану Майерс

I. Брайтон-рокТы возвращаешься, сизый цвет ранних сумерек. Меловыескалы Сассекса в море отбрасывают запах сухой травы идлинную тень, как ненужную черную вещь. Рябоеморе на сушу выбрасывает шум прибояи остатки ультрамарина. Из сочетанья всплескалишней воды с лишней тьмой возникают, резковыделяя на фоне неба шпили церквей, обрывыскал, эти сизые, цвета пойманной рыбы,летние сумерки; и я прихожу в себя. В зарослях беззаботновскрикивает коноплянка. Чистая линия горизонтас облаком напоминает веревку с выстиранной рубашкой,и танкер перебирает мачтами, как упавшийна спину муравей. В сознании всплывает чей-тотелефонный номер – порванная ячейкаопустевшего невода. Бриз овевает щеку.Мертвая зыбь баюкает беспокойную щепку,и отражение полощется рядом с оцепеневшей лодкой.В середине длинной или в конце короткойжизни спускаешься к волнам не выкупаться, но радитемно-серой, безлюдной, бесчеловечной глади,схожей цветом с глазами, глядящими, не мигая,на нее, как две капли воды. Как молчанье на попугая.II. Северный КенсингтонШорох «Ирландского времени», гонимого ветром пожелезнодорожным путям к брошенному депо,шелест мертвой полыни, опередившей осень,серый язык воды подле кирпичных десен.Как я люблю эти звуки – звуки бесцельной, нодлящейся жизни, к которым уже давноничего не прибавить, кроме шуршащих галькойсобственных грузных шагов. И в небо запустишь гайкой.Только мышь понимает прелести пустыря -ржавого рельса, выдернутого штыря,проводов, не способных взять выше сиплого до-диеза,поражения времени перед лицом железа.Ничего не исправить, не использовать впредь.Можно только залить асфальтом или стеретьвзрывом с лица земли, свыкшегося с гримасойбетонного стадиона с орущей массой.И появится мышь. Медленно, не спеша,выйдет на середину поля, мелкая, как душапо отношению к плоти, и, приподняв своюобезумевшую мордочку, скажет «не узнаю».III. СохоВ венецианском стекле, окруженном тяжелой рамой,отражается матовый профиль красавицы с рваной ранойговорящего рта. Партнер созерцает стены,где узоры обоев спустя восемь лет превратились в "Сценыскачек в Эпсоме". – Флаги. Наездник в аломкартузе рвется к финишу на полуторагодоваломжеребце. Все слилось в сплошное пятно. В ушах завывает ветер.На трибунах творится невообразимое... – "не ответилна второе письмо, и тогда я решила..." Голоспредставляет собой борьбу глагола сненаставшим временем. Молодая, худаярука перебирает локоны, струящиеся, не впадаяникуда, точно воды многихрек. Оседлав деревянных четвероногих,вокруг стола с недопитым павшие смертью храбрыхна чужих простынях джигитуют при канделябрахк подворотне в -ском переулке, засыпанном снегом. – Флагижухнут. Ветер стихает; и капли влагиразличимы становятся у соперника на подбородке,и трибуны теряются из виду... – В подворотнесветит желтая лампочка, чуть золотя сугробы,словно рыхлую корочку венской сдобы. Однако, кто быни пришел сюда первым, колокол в переулкене звонит. И подковы сивки или кауркив настоящем прошедшем, даже достигнув цели,не оставляют следов на снегу. Как лошади карусели.