Собрание сочинений - Бродский Иосиф Александрович - Страница 158

158

XIВ сильный мороз даль не поет сиреной.В космосе самый глубокий выдохне гарантирует вдоха, уход – возврата.Время есть мясо немой Вселенной.Там ничего не тикает. Даже выпавиз космического аппарата,ничего не поймаете: ни фокстрота,ни Ярославны, хоть на Путивль настроясь.Вас убивает на внеземной орбитеотнюдь не отсутствие кислорода,но избыток Времени в чистом, то естьбез примеси вашей жизни, виде.XIIЗима! Я люблю твою горечь клюквык чаю, блюдца с дольками мандарина,твой миндаль с арахисом, граммов двести.Ты раскрываешь цыплячьи клювыименами «Ольга» или «Марина»,произносимыми с нежностью только в детствеи в тепле. Я пою синеву сугробав сумерках, шорох фольги, чистоту бемоля -точно «чижика» где подбирает рука Господня.И дрова, грохотавшие в гулких дворах сырогогорода, мерзнувшего у моря,меня согревают еще сегодня.XIIIВ определенном возрасте время годасовпадает с судьбой. Их роман недолог,но в такие дни вы чувствуете: вы правы.В эту пору неважно, что вам чего-тоне досталось; и рядовой фенологможет описывать быт и нравы.В эту пору ваш взгляд отстает от жеста.Треугольник больше не пылкая теорема:все углы затянула плотная паутина,пыль. В разговорах о смерти местоиграет все большую роль, чем время,и слюна, как полтина,XIVобжигает язык. Реки, однако, вчужескованы льдом; можно надеть рейтузы;прикрутить к ботинку железный полоз.Зубы, устав от чечетки стужи,не стучат от страха. И голос Музызвучит как сдержанный, частный голос.Так родится эклога. Взамен светилазагорается лампа: кириллица, грешным делом,разбредаясь по прописи вкривь ли, вкось ли,знает больше, чем та сивилла,о грядущем. О том, как чернеть на белом,покуда белое есть, и после.1980

* * *

Восходящее желтое солнце следит косымиглазами за мачтами голой рощи,идущей на всех парах к Цусимекрещенских морозов. Февраль корочепрочих месяцев и оттого лютее.Кругосветное плавание, дорогая,лучше кончить, руку согнув в локте ивместе с дредноутом догораяв недрах камина. Забудь Цусиму!Только огонь понимает зиму.Золотистые лошади без уздечекмасть в дымоходе меняют на масть воронью.И в потемках стрекочет огромный черный кузнечик,которого не накрыть ладонью.1978

* * *

Дни расплетают тряпочку, сотканную Тобою.И она скукоживается на глазах, под рукою.Зеленая нитка, следом за голубою,становится серой, коричневой, никакою.Уж и краешек, вроде, виден того батиста.Ни один живописец не напишет конец аллеи.Знать, от стирки платье невесты быстрей садится,да и тело не делается белее.То ли сыр пересох, то ли дыханье сперло.Либо: птица в профиль ворона, а сердцем – кенар.Но простая лиса, перегрызая горло,не разбирает, где кровь, где тенор.<1980>

Пьяцца Маттеи

IЯ пил из этого фонтанав ущелье Рима.Теперь, не замочив кафтана,канаю мимо.Моя подружка Микелинав порядке штрафамне предпочла кормить павлинав именьи графа.IIГраф, в сущности, совсем не мерзок:он сед и строен.Я был с ним по-российски дерзок,он был расстроен.Но что трагедия, изменадля славянина,то ерунда для джентльменаи дворянина.IIIГраф выиграл, до клубнички лаком,в игре без правил.Он ставит Микелину раком,как прежде ставил.Я тоже, впрочем, не в накладе:и в Риме тожетеперь есть место крикнуть «Бляди!»,вздохнуть «О Боже».IVНе смешивает пахарь с пашнейплодов плачевных.Потери, точно скот домашний,блюдет кочевник.Чем был бы Рим иначе? гидом,толпой музея,автобусом, отелем, видомТерм, Колизея.VА так он – место грусти, выи,склоненной в баре,и двери, запертой на виадельи Фунари.Сидишь, обдумывая строчку,и, пригорюнясь,глядишь в невидимую точку:почти что юность.VIКак возвышает это дело!Как в миг печаливсе забываешь: юбку, тело,где, как кончали.Пусть ты последняя рванина,пыль под забором,на джентльмена, дворянинакладешь с прибором.