Собрание сочинений - Бродский Иосиф Александрович - Страница 172

172

В Италии

Роберто и Флер Калассо

И я когда-то жил в городе, где на домах рослистатуи, где по улицам с криком «растли! растли!»бегал местный философ, тряся бородкой,и бесконечная набережная делала жизнь короткой.Теперь там садится солнце, кариатид слепя.Но тех, кто любили меня больше самих себя,больше нету в живых. Утратив контакт с объектомпреследования, собаки принюхиваются к объедкам,и в этом их сходство с памятью, с жизнью вещей. Закат;голоса в отдалении, выкрики типа "гад!уйди!" на чужом наречьи. Но нет ничего понятней.И лучшая в мире лагуна с золотой голубятнейсильно сверкает, зрачок слезя.Человек, дожив до того момента, когда нельзяего больше любить, брезгуя плыть противубешеного теченья, прячется в перспективу.1985

Муха

Альфреду и Ирене Брендель

IПока ты пела, осень наступила.Лучина печку растопила.Пока ты пела и летала,похолодало.Теперь ты медленно ползешь по гладизамызганной плиты, не глядятуда, откуда ты взялась в апреле.Теперь ты елепередвигаешься. И ничего не стоитубить тебя. Но, как историк,смерть для которого скучней, чем мука,я медлю, муха.IIПока ты пела и летала, листьяпопадали. И легче литьсяводе на землю, чтоб назад из луживоззриться вчуже.А ты, видать, совсем ослепла. Можнопредставить цвет крупинки мозга,померкшей от твоей, брусчаткесродни, сетчатки,и содрогнуться. Но тебя, пожалуй,устраивает дух лежалыйжилья, зеленых штор понурость.Жизнь затянулась.IIIАх, цокотуха, потерявши юркость,ты выглядишь, как старый юнкерс,как черный кадр документальныйэпохи дальней.Не ты ли заполночь там то и делонад люлькою моей гудела,гонимая в оконной рамепрожекторами?А нынче, милая, мой желтый ноготьбрюшко твое горазд потрогать,и ты не вздрагиваешь от испуга,жужжа, подруга.IVПока ты пела, за окошком серостьусилилась. И дверь расселасьв пазах от сырости. И мерзнут пятки.Мой дом в упадке.Но не пленить тебя не пирамидойфаянсовой давно не мытойпосуды в раковине, ни палаткойсахары сладкой.Тебе не до того. Тебе недо мельхиоровой их дребедени;с ней связываться – себе дороже.Мне, впрочем, тоже.VКак старомодны твои крылья, лапки!В них чудится вуаль прабабки,смешавшаяся с позавчерашнейфранцузской башней -– век номер девятнадцать, словом.Но, сравнивая с тем и овомтебя, я обращаю в прибыльтвою погибель,подталкивая ручкой подлойтебя к бесплотной мысли, к полнойнеосязаемости раньше срока.Прости: жестоко.VIО чем ты грезишь? О своих избитых,но не расчитанных никем орбитах?О букве шестирукой, радитебя в тетрадирасхристанной на месте плоскомкириллициным отголоскомединственным, чей цвет, бывало,ты узнавалаи вспархивала. А теперь, слепая,не реагируешь ты, уступаяплацдарм живым брюнеткам, женскимужимкам, жестам.VIIПока ты пела и летала, птицыотсюда отбыли. В ручьях плотицыубавилось, и в рощах пусто.Хрустит капустав полях от холода, хотя одетапо-зимнему. И бомбой где-тобудильник тикает, лицом не точен,и взрыв просрочен.А больше – ничего не слышно.Дома отбрасывают свет покрышнообратно в облако. Трава пожухла.Немного жутко.VIIIИ только двое нас теперь – заразыразносчиков. Микробы, фразыравно способны поражать живое.Нас только двое:твое страшащееся смерти тельце,мои, играющие в земледельцас образованием, примерно восемьпудов. Плюс осень.Совсем испортилась твоя жужжалка!Но времени себя не жалкона нас растрачивать. Скажи спасибо,что – неспесиво,IXчто совершенно небрезгливо, либо -не чувствует, какая липаему подсовывается в виде вялыхбольших и малыхпархатостей. Ты отлеталась.Для времени, однако, старостьи молодость неразличимы.Ему причиныи следствия чужды де-юре,а данные в миниатюре– тем более. Как пальцам в спешке– орлы и решки.