Собрание сочинений - Бродский Иосиф Александрович - Страница 202

202

Византийское

Поезд из пункта А, льющийся из трубытуннеля, впадает с гудением в раскинувшееся широко,в котором морщины сбежались, оставив лбы,а те кучевой толпой сбились в чалму пророка.Ты встретишь меня на станции, расталкивая тела,и карий местного мусора примет меня за дачника.Но даже луна не узнает, какие у нас дела,заглядывая в окно, точно в конец задачника.Мы – на раскопках грядущего, бьющего здесь ключом,то есть жизни без нас, уже вывозимой за моревследствие потной морзянки и семафора в чеммать родила, на память о битом мраморе.И ежели нас в толпе, тысячу лет спустя,окликнет ихний дозор, узнав нас по плоскостопию,мы прикинемся мертвыми, под каблуком хрустя:подлиннику пустоты предпочитая копию.1994

В разгар холодной войны

Кто там сидит у окна на зеленом стуле?Платье его в беспорядке, и в мыслях – сажа.В глазах цвета бесцельной пули -готовность к любой перемене в судьбе пейзажа.Всюду – жертвы барометра. Не дожидаясь залпа,царства рушатся сами, красное на исходе.Мы все теперь за границей, и если завтравойна, я куплю бескозырку, чтоб не служить в пехоте.Мы знаем, что мы на севере. За полночь гроздь рябиныозаряет наличник осиротевшей дачи.И пусть вы – трижды Гирей, но лицо рабыни,взявшись ее покрыть, не разглядеть иначе.И постоянно накрапывает, точно природа мозгухочет что-то сообщить; но, чтоб не портить крови,шепчет на местном наречьи. А ежели это – Морзе,кто его расшифрует, если не шифер кровли?1994

В следующий век

Постепенно действительность превращается в недействительность.Ты прочтешь эти буквы, оставшиеся от пера,и еще упрекнешь, как муравья – кораза его медлительность.Помни, что люди съезжают с квартиры только когда возникповод: квартплата подпрыгнула, подпали под сокращение;просто будущему требуется помещениебез них.С другой стороны, взять созвездия. Как выразился бы судья,поскольку для них скорость света – бедствие,присутствие их суть отсутствие, и бытие – лишь следствиенебытия.Так, с годами, улики становятся важней преступленья, дни -интересней, чем жизнь; так знаками препинаниязаменяется голос. Хотя от тебя не дождешься нителескопа, ни воспоминания.1994

Из Альберта Эйнштейна

Петру Вайлю

Вчера наступило завтра, в три часа пополудни.Сегодня уже «никогда», будущее вообще.То, чего больше нет, предпочитает буднис отсыревшей газетой и без яйца в борще.Стоит сказать «Иванов», как другая эрасразу же тут как тут, вместо минувших лет.Так солдаты в траншее поверх брустверасмотрят туда, где их больше нет.Там – эпидемия насморка, так как цветы не пахнут,и ропот листвы настойчив, как доводы дурачья,и город типа доски для черно-белых шахмат,где побеждают желтые, выглядит как ничья.Так смеркается раньше от лампочки в коридоре,и горную цепь настораживает сворачиваемый вигвам,и, чтоб никуда не ломиться за полночь на позоре,звезды, не зажигаясь, в полдень стучатся к вам.1994

* * *

Меня упрекали во всем, окромя погоды,и сам я грозил себе часто суровой мздой.Но скоро, как говорят, я сниму погоныи стану просто одной звездой.Я буду мерцать в проводах лейтенантом небаи прятаться в облако, слыша гром,не видя, как войско под натиском ширпотребабежит, преследуемо пером.Когда вокруг больше нету того, что было,не важно, берут вас в кольцо или это – блиц.Так школьник, увидев однажды во сне чернила,готов к умноженью лучше иных таблиц.И если за скорость света не ждешь спасибо,то общего, может, небытия броняценит попытки ее превращенья в ситои за отверстие поблагодарит меня.1994

Моллюск [89]

Земная поверхность естьпризнак того, что житьв космосе разрешено,поскольку здесь можно сесть,встать, пройтись, потушитьлампу, взглянуть в окно.Восемь других планетсчитают, что эти как развыводы неверны,и мы слышим их «нет!»,когда убивают наси когда мы больны.Тем не менее ясуществую, и мне,искренне говоря,в результате вполнеединственного бытиядороже всего моря.Хотя я не враг равнин,друг ледниковых гряд,ценитель пустынь и гор -особенно Апеннин -всего этого, говорят,в космосе перебор.Статус небесных телприобретаем за счетрельефа. Но их рельефне плещет и не течет,взгляду кладя предел,его же преодолев.Всякая жизнь под статьландшафту. Когда он сер,сух, ограничен, тверд,какой он может податьумам и сердцам пример,тем более – для аорт?Когда вы стоите наСириусе – вокругбурое фантазииз щебня и валуна.Это портит каблуки не блестит вблизи.У тел и у их небеснету, как ни кривипространство, иной среды."Многие жили без, -заметил поэт, – любви,но никто без воды".Отсюда – мой сентимент.И скорей, чем турист,готовый нажать на спусккамеры в тот момент,когда ландшафт волнист,во мне говорит моллюск.Ему подпевает хорхордовых, вторят пятьлитров неголубойкрови: у мышц и порсуши меня, как пядь,отвоевал прибой.Стоя на берегуморя, морща чело,присматриваясь к воде,я радуюсь, что могуразглядывать то, чегов галактике нет нигде.Моря состоят из волн -странных вещей, чей видмножественного числа,брошенного на произвол,был им раньше привитвсякого ремесла.По существу, вода -сумма своих частей,которую каждый мигменяет их чехарда;и бредни ведомостейусугубляет блик.Определенье волнызаключено в самомслове «волна». Оно,отмеченное клеймомвзгляда со стороны,им не закабалено.В облике буквы "в"явно дает гастрольвосьмерка – родная дочьбесконечности, стольсвойственной синеве,склянке чернил и проч.Как форме, волне чуждыромб, треугольник, куб,всяческие углы.В этом – прелесть воды.В ней есть нечто от губс пеною вдоль скулы.Склонностью пренебречьсмыслом, чья глубинабуквальна, морская дальнапоминает речь,рваные письмена,некоторым – скрижаль.Именно потому,узнавая в ней свойпочерк, певцы поютрыхлую бахрому -связки голосовойили зрачка приют.Заговори сама,волна могла бы свестислушателя своегов одночасье с ума,сказав ему: "я, прости,не от мира сего".Это, сдается мне,было бы правдой. Сей -удерживаем рукой;в нем можно зайти к родне,посмотреть Колизей,произнести «на кой?».Иначе с волной, чей шум,смахивающий на «ура», -шум, сумевший вобрать«завтра», «сейчас», «вчера»,идущий из царства сумм, -не занести в тетрадь.Там, где прошлое плюсбудущее вдвоембьют баклуши, творянастоящее, вкусдиктует массам объем.И отсюда – моря.Скорость по кличке «свет»,белый карлик, квазарнапоминают нерях;то есть пожар, базар.Материя же – эстет,и ей лучше в морях.Любое из них – скорейслепок времени, чемсмесь катастрофы ирадости для ноздрей,или – пир диадем,где за столом – свои.Собой превращая дветрети планеты в дно,море – не лицедей.Вещью на букву "в"оно говорит: оно -место не для людей.Тем более если тричетверти. Для волнысуша – лишь эпизод,а для рыбы внутри -хуже глухой стены:тот свет, кислород, азот.При расшифровке «вода»,обнажив свою суть,даст в профиль или в анфас«бесконечность-о-да»;то есть, что мир отнюдьсоздан не ради нас.Не есть ли вообще тоскапо вечности и т. д.,по ангельскому крылу -инерция косяка,в родной для него средеуткнувшегося в скалу?И не есть ли Землятолько посуда? Родпиалы? И не есть ли мы,пашущие поля,танцующие фокстрот,разновидность каймы?Звезды кивнут: ага,бордюр, оторочка, вязьжизней, которых счетзрения отродясьот громокипящих гаморя не отвлечет.Им виднее, как знать.В сущности, их накалв космосе объяснимнедостатком зеркал;это легче понять,чем примириться с ним.Но и моря, в свой черед,обращены лицомвовсе не к нам, но вверх,ценя их, наоборот,как выдуманной слепцомазбуки фейерверк.Оказываясь в западнеили же когда мыникому не нужны,мы видим моря вовне,больше беря взаймы,чем наяву должны.В облике многих вод,бегущих на нас, рябя,встающих там на дыбы,мнится свобода отвсего, от самих себя,не говоря – судьбы.Если вообще онасуществует – и спороб этом сильней в глуши -она не одушевлена,так как морской просторшире, чем ширь души.Сворачивая шапито,грустно думать о том,что бывшее, скажем, мной,воздух хватая ртом,превратившись в ничто,не сделается волной.Но ежели вы чуть-чутьмизантроп, лиходей,то вам, подтянув кушак,приятно, подставив ей,этой свободе, грудь,сделать к ней лишний шаг.1994вернуться

89

Опубликовано в сб. «В окрестностях Атлантиды» («Пушкинский фонд», С-Пб., 1995) под заглавием «Моллюск». В СИБ идентичный текст озаглавлен «Тритон». – С. В.