Собрание сочинений - Бродский Иосиф Александрович - Страница 68

68

* * *

В деревне Бог живет не по углам,как думают насмешники, а всюду.Он освящает кровлю и посудуи честно двери делит пополам.В деревне он – в избытке. В чугунеон варит по субботам чечевицу,приплясывает сонно на огне,подмигивает мне, как очевидцу.Он изгороди ставит. Выдаетдевицу за лесничего. И в шуткуустраивает вечный недолетобъездчику, стреляющему в утку.Возможность же все это наблюдать,к осеннему прислушиваясь свисту,единственная, в общем, благодать,доступная в деревне атеисту.6 июня 1965* Датировано 1964 в SP. – С. В.

* * *

Колокольчик звенит -предупреждает мужчинуне пропустить годовщину.Одуванчик в зенитзадирает головкубеззаботную – в нейбольше мыслей, чем дней.Выбегает на бровкупридорожную в срокромашка – неточный,одноразовый, срочныйпророк.Пестрота полевыхзлаков пользует грудь от удушья.Кашка, сумка пастушьяот любых болевыхощущений зрачокв одночасье готовы избавить.Жизнь, дружок, не изба ведь.Но об этом молчок,чтоб другим не во вред(всюду уши: и справа, и слева).Лишь пучку курослепадоверяешь секрет.Колокольчик дрожитпод пчелою из ульяна исходе июля.В тишине дребезжитгорох-самострел.Расширяется полеот обидной неволи.Я на год постарели в костюме шутаот жестокости многоочитойхоронюсь под защитойтравяного щита.21 июля 1965

Июль. Сенокос

Всю ночь бесшумно, на один вершок,растет трава. Стрекочет, как движок,всю ночь кузнечик где-то в борозде.Бредет рябина от звезды к звезде.Спят за рекой в тумане три косца.Всю ночь согласно бьются их сердца.Они разжали руки в тишинеи от звезды к звезде бредут во сне.июль 1965

* * *

Сбегают капли по стеклукак по лицу. Смотри,как взад-вперед, от стен к столуброжу внутри. Внутри.Дрожит фитиль. Стекает воск.И отблеск слаб, размыт.Вот так во мне трепещет мозг,покуда дождь шумит.лето 1965

* * *

Как славно вечером в избе,запутавшись в своей судьбе,отбросить мысли о себеи, притворясь, что спишь,забыть о мире сволочноми слушать в сумраке ночном,как в позвоночнике печномразбушевалась мышь.Как славно вечером собратьлистки в случайную тетрадьи знать, что некому соврать:«низвергнут!», «вознесен!».Столпотворению причини содержательных мужчинпредпочитая треск лучини мышеловки сон.С весны не топлено, и мнев заплесневелой тишинебыстрей закутаться в кашне,чем сердце обнажить.Ни своенравный педагог,ни группа ангелов, ни Бог,перешагнув через порогнас не научат жить.август – сентябрь 1965

Курс акций

О как мне мил кольцеобразный дым!Отсутствие заботы, власти.Какое поощренье грусти.Я полюбил свой деревянный дом.Закат ласкает табуретку, печь,зажавшие окурок пальцы.И синий дым нанизывает кольцана яркий безымянный луч.За что нас любят? За богатство, заглаза и за избыток мощи.А я люблю безжизненные вещиза кружевные очертанья их.Одушевленный мир не мой кумир.Недвижимость – она ничем не хуже.Особенно, когда она похожана движимость.Не правда ли, Амур,когда табачный дым вступает в брак,барак приобретает сходство с храмом.Но не понять невесте в платье скромном,куда стремится будущий супруг.август – сентябрь 1965

Одной поэтессе

Я заражен нормальным классицизмом.А вы, мой друг, заражены сарказмом.Конечно, просто сделаться капризным,по ведомству акцизному служа.К тому ж, вы звали этот век железным.Но я не думал, говоря о разном,что, зараженный классицизмом трезвым,я сам гулял по острию ножа.Теперь конец моей и вашей дружбе.Зато – начало многолетней тяжбе.Теперь и вам продвинуться по службемешает Бахус, но никто другой.Я оставляю эту ниву тем же,каким взошел я на нее. Но так жея затвердел, как Геркуланум в пемзе.И я для вас не шевельну рукой.Оставим счеты. Я давно в неволе.Картофель ем и сплю на сеновале.Могу прибавить, что теперь на вореуже не шапка – лысина горит.Я эпигон и попугай. Не вы лижизнь попугая от себя скрывали?Когда мне вышли от закона «вилы»,я вашим прорицаньем был согрет.Служенье Муз чего-то там не терпит.Зато само обычно так торопит,что по рукам бежит священный трепет,и несомненна близость Божества.Один певец подготовляет рапорт,другой рождает приглушенный ропот,а третий знает, что он сам – лишь рупор,и он срывает все цветы родства.И скажет смерть, что не поспеть сарказмуза силой жизни. Проницая призму,способен он лишь увеличить плазму.Ему, увы, не озарить ядра.И вот, столь долго состоя при Музах,я отдал предпочтенье классицизму,хоть я и мог, как старец в Сиракузах,взирать на мир из глубины ведра.Оставим счеты. Вероятно, слабость.Я, предвкушая ваш сарказм и радость,в своей глуши благословляю разность:жужжанье ослепительной осыв простой ромашке вызывает робость.Я сознаю, что предо мною пропасть.И крутится сознание, как лопастьвокруг своей негнущейся оси.Сапожник строит сапоги. Пирожниксооружает крендель. Чернокнижниклистает толстый фолиант. А грешникусугубляет, что ни день, грехи.Влекут дельфины по волнам треножник,и Аполлон обозревает ближних -в конечном счете, безгранично внешних.Шумят леса, и небеса глухи.Уж скоро осень. Школьные тетрадилежат в портфелях. Чаровницы, вродевас, по утрам укладывают прядив большой пучок, готовясь к холодам.Я вспоминаю эпизод в Тавриде,наш обоюдный интерес к природе,всегда в ее дикорастущем виде,и удивляюсь, и грущу, мадам.август – сентябрь 1965, Норенская