Собрание сочинений - Бродский Иосиф Александрович - Страница 72

72

Песенка о свободе[44]

Булату Окуджаве

Ах, свобода, ах, свобода.Ты – пятое время года.Ты – листик на ветке ели.Ты – восьмой день недели.Ах, свобода, ах, свобода.У меня одна забота:почему на свете нет завода,где бы делалась свобода?Даже если, как считал ученый,ее делают из буквы черной,не хватает нам бумаги белой.Нет свободы, как ее ни делай.Почему летает в небе птичка?У нее, наверно, есть привычка.Почему на свете нет завода,где бы делалась свобода?Даже если, как считал философ,ее делают из нас, отбросов,не хватает равенства и братства,чтобы в камере одной собраться.Почему не тонет в море рыбка?Может быть, произошла ошибка?Отчего, что птичке с рыбкой можно,для простого человека сложно?Ах, свобода, ах, свобода.На тебя не наступает мода.В чем гуляли мы и в чем сидели,мы бы сняли и тебя надели.Почему у дождевой у тучкиесть куда податься от могучей кучки?Почему на свете нет завода,где бы делалась свобода?Ах, свобода, ах, свобода.У тебя своя погода.У тебя – капризный климат.Ты наступишь, но тебя не примут.1965

* * *

Пустые, перевернутые лодкипохожи на солдатские пилоткии думать заставляют о войне,приковывая зрение к волне.Хотя они – по-своему – лишь эхочастей, не развивающих успеха,того десятибалльного ура,что шлюпку опрокинуло вчера.1965, Норенская

Стансы

Китаец так походит на китайца,как заяц – на другого зайца.Они настолько на одно лицо,что кажется: одно яйцоснесла для них старушка-китаянка,а может быть – кукушка-коноплянка.Цветок походит на другой цветок.Так ноготок похож на ноготок.И василек похож на василек.По Менделю не только стебелек,но даже и сама пыльцане исключает одного лица.И много-много дней уже подрядмы, не желая напрягать свой взглядв эпоху авторучек и ракет,так получаем нацию, букет.Нет ценности у глаза пионерскойи пристальности селекционерской.Когда дракон чешуйчатый с коняЕгория – в том случае, менясразит, и, полагаю, навсегдаперевернет икону – и когдав гробу лежать я буду, одинок,то не цветы увижу, а венок.Желая деве сделать впечатленье,цветочных чашечек дарю скопленье,предпочитая исключенью – массу.Вот так мы в разум поселяем расу,на расстояние – увы – желткаопасность удаляя от белка.Весь день брожу я в пожелтевшей рощеи нахожу предел китайской мощине в белизне, что поджидает осень,а в сень ступив вечнозеленых сосен.И как бы жизни выхожу за грань.«Поставь в ту вазу с цаплями герань!»1965

Феликс

Пьяной горечью Фалерна чашу мне наполни, мальчик.

А. С. Пушкин (из Катулла)IДитя любви, он знает толк в любви.Его осведомленность просто чудо.Должно быть, это у него в крови.Он знает лучше нашего, откудаон взялся. И приходится смотретьв окошко, втолковать ему пытаясьвсе таинство, и, Господи, краснеть.Его уж не устраивают аист,собачки, птички... Брем ему не враг,но чем он посодействует? Ведь нечем.Не то чтобы в его писаньях мрак.Но этот мальчик слишком... человечен.Он презирает бремовский мирок.Скорее – притворяясь удивленным(в чем можно видеть творчества залог),он склонен рыться в неодушевленном.Белье горит в глазах его огнем,диван его приковывает к пятнам.Он назван в честь Дзержинского, и в немвоистину исследователь спрятан.И, спрашивая, знает он ответ.Обмолвки, препинания, смятеньенужны ему, как цезий для ракет,чтоб вырваться за скобки тяготенья.Он не палач. Он врачеватель. Ноизбавив нас от правды и боязни,он там нас оставляет, где темно.И это хуже высылки и казни.Он просто покидает нас, в тупикпоставив, отправляя в дальний угол,как внуков расшалившихся старик,и яростно кидается на кукол.И те врача признать в нем в тот же мигготовы под воздействием иголок,когда б не расковыривал он их,как самый настоящий археолог.Но будущее, в сущности, во мгле.Его-то уж во мгле, по крайней мере.И если мы сегодня на земле,то он уже, конечно, в стратосфере.В абстракциях прокладывая путь,он щупает подвязки осторожно.При нем опасно лямку подтянуть,а уж чулок поправить – невозможно,Он тут как тут. Глаза его горят(как некие скопления туманныхпланет, чьи существа не говорят),а руки, это главное, в карманах.И самая далекая звездавидна ему на дне его колодца.А что с ним будет, Господи, когдадо средств он превентивных доберется!Гагарин – не иначе. И стаканпридавливает к стенке он соседской.Там спальня. Межпланетный ураганбушует в опрокинувшейся детской.И слыша, как отец его, смеясь,на матушке расстегивает лифчик,он, нареченный Феликсом, трясясь,бормочет в исступлении: «Счастливчик».Да, дети только дети. Пусть азартподхлестнут приближающимся мартом...Однако авангард есть авангард,и мы когда-то были авангардом.Теперь мы остаемся позади,и это, понимаешь, неприятно -не то что эти зубы в бигуди,растерзанные трусики и пятна.Все это ерунда. Но далеко льуйдет он в познавании украдкой?Вот, например, герань, желтофиольему уже не кажутся загадкой.Да, книги, – те его ошеломят.Все Жанны эти, Вертеры, Эмили...Но все ж они – не плоть, не аромат.Надолго ль нас они ошеломили?Они нам были, более всего,лишь средством достижения успеха.Порою – подтвержденьем. Для негоони уже, по-моему, лишь эхо.К чему ему и всадница, и конь,и сумрачные скачки по оврагу?Тому, в ком разгорается огонь,уж лучше не подсовывать бумагу.Представь себе иронию, когдакакой-нибудь отъявленный Ромеовсе проиграет Феликсу. Беда!А просто обращался неумелос ундиной белолицей – рикошетубийственный стрелков макулатуры.И вот тебе, пожалуйста – сюжет!И может быть, вторые Диоскуры.А может, это – живопись. Вопроснекстати, молвишь, заданный. Некстати ль?Знаток любви, исследователь пози сам изобретатель – испытатель,допустим, положения – бутонна клумбе; и расчеты интервала,в цветении подобранного в тонпружинистою клумбой покрывала.Не живопись? На клумбе с бахромой.Подрамник в белоснежности упрямой...И вот тебе цветение зимой.И, в пику твоим фикусам, за рамой.Нет, это хорошо, что он рывкомпроскакивает нужное пространство!Он наверстает в чем-нибудь другом,упрямством заменяя постоянство.Все это – и чулки, и бельецо,все лифчики, которые обмякли -ведь это маска, скрывшая лицочего-то грандиозного, не так ли?Все это – аллегория. Он прав:все это линза, полная лучами,пучком собачек, ласточек и трав.Он прав, что оставляет за плечамиподробности – он знает результат!А в этом-то и суть иносказаний!Он прав, как наступающий солдат,бегущий от словесных состязаний.Завоеватель! Кир! Наполеон!Мишень свою на звездах обнаружив,сквозь тучи он взлетает, заряжен,в знакомом окружении из кружев.Он – авангард. Спеши иль не спеши,мы отстаем, и это неприятно.Он ростом мал? Но губы хороши!Пусть речь его туманна и невнятна.Он мчится, закусивши удила.Пробел он громоздит на промежуток.И, может быть, он – экая пчела! -такой отыщет лютик-баламутик(а тот его жужжание поймети тонкий хоботок ему раскрасит),что я воображаю этот мед,не чуждый ни скворечников, ни пасек!вернуться

44

Стихотворение отсутствует в СИБ; текст и послесловие по журналу «Звезда». – С. В.

Послесловие к стихотворению

Осенью 1990 г. готовилась в Москве телепередача с названием «Браво-90», куда пригласили Бродского. В Москву поехать он не захотел. Я тогда снял видеофильм с ним (в Швеции, где он в то время находился), которое показал в телепередаче, куда пригласили и меня. Была также приглашена моя жена Е. С. Янгфельдт-Якубович – исполнять песни на стихи русских поэтов. Узнав об этом, Иосиф вдруг сказал: «Подождите, у меня есть что-то для вас» – и пошел за портфелем (это все происходило у нас дома). Со словами: «Вот это вы можете положить на музыку» он дал ей авторскую машинопись стихотворения «Песенка о Свободе», написанного в 1965 г. и посвященного Булату Окуджаве. Положенная на музыку моей женой, «Песенка» была впервые исполнена ею в программе «Браво-90», показанной в начале 1991 г., но, по-видимому, нигде не напечатана. Жена много говорила с Иосифом о песне, о том, какое значение имеют для нее стихи, положенные на музыку. Но она никогда не задавалась целью петь Бродского, зная, что другого просодического выражения, чем собственное, он не признает – он очень не любил, когда актеры читают или поют его вещи. Тем не менее мелодию «Песни» она сочинила – очевидно, поэт счел, что именно это стихотворение, с его балладным настроем, подходит для такой жанровой метаморфозы.

Бенгт Янгфельдт