Собрание сочинений - Бродский Иосиф Александрович - Страница 71

71

4

Влюбленность, ты похожа на пожар.А ревность – на не знающего гдегорит и равнодушного к водебрандмейстера. И он, как Абеляр,карабкается, собственно, в огонь.Отважно не щадя своих погон,в дыму и, так сказать, без озарений.Но эта вертикальность устремлений,о ревность, говорю тебе, увы,сродни – и продолжение – любви,когда вот так же, не щадя погон,и с тем же равнодушием к судьбезабрасываешь лютню на балкон,чтоб Мурзиком взобраться по трубе.Высокие деревья высокибез посторонней помощи. Деревьяне станут с ним и сравнивать свой рост.Зима, конечно, серебрит виски,морозный кислород бушует в плевре,скворешни отбиваются от звезд,а он – от мыслей. Шевелится сук,который оседлал он. Тот же звук– скрипучий – издают ворота.И застывает он вполоборотак своей деревне, остальную частьсебя вверяет темноте и снегу,невидимому лесу, бегудороги, предает во властьПространства. Обретают десныспособность переплюнуть сосны.Ты, ревность, только выше этажом.А пламя рвется за пределы крыши.И это – нежность. И гораздо выше.Ей только небо служит рубежом.А выше страсть, что смотрит с высотыбескрайней, на пылающее зданье.Оно уже со временем на ты.А выше только боль и ожиданье.И дни – внизу, и ночи, и звезда.Все смешано. И, видно, навсегда.Под временем... Так мастер этикета,умея ждать, он (бес его язви)венчает иерархию любвиблестящей пирамидою Брегета.Поет в хлеву по-зимнему петух.И он сжимает веки все плотнее.Когда-нибудь ему изменит слухиль просто Дух окажется сильнее.Он не услышит кукареку, нет,и милый призрак не уйдет. Рассветнаступит. Но на этот разон не захочет просыпаться. Глазне станет протирать. Вдвоем навеки,они уж будут далеки от мест,где вьется снег и замерзают реки.1965

Неоконченный отрывок

В стропилах воздух ухает, как сыч.Скрипит ольха у дальнего колодца.Бегущий лес пытается настичьбегущие поля. И удаетсяпорой березам вырваться впереди вклиниться в позиции озимыхшеренгой или попросту вразброд,особенно на склоне и в низинах.Но озими, величия полны,спасаясь от лесного гарнизона,готовы превратиться в валуны,как нимфы из побасенок Назона.Эгей, эгей! Холмистый край, ответь,к кому здесь лучше присоединиться?К погоне, за которую медведь?К бегущим, за которых медуница?В ответ – рванье сырой галиматьиольшаника с водою в голенищахда взвизгиванья чибиса – судьиосенних состязаний среди нищих.1965, Норенская

Осень в Норенской

Мы возвращаемся с поля. Ветергремит перевернутыми колоколами ведер,коверкает голые прутья ветел,бросает землю на валуны.Лошади бьются среди оглобельчерными корзинами вздутых ребер,обращают оскаленный профильк ржавому зубью бороны.Ветер сучит замерзший щавель,пучит платки и косынки, шаритв льняных подолах старух, превращаетих в тряпичные кочаны.Харкая, кашляя, глядя долу,словно ножницами по подолу,бабы стригут сапогами к дому,рвутся на свои топчаны.В складках мелькают резинки ножниц.Зрачки слезятся виденьем рожиц,гонимых ветром в глаза колхозниц,как ливень гонит подобья лицв голые стекла. Под боронамиборозды разбегаются пред валунами.Ветер расшвыривает над волнамирыхлого поля кулигу птиц.Эти виденья – последний признаквнутренней жизни, которой близоквсякий возникший снаружи призрак,если его не спугнет вконецблаговест ступицы, лязг тележный,вниз головой в колее колеснойперевернувшийся мир телесный,реющий в тучах живой скворец.Небо темней; не глаза, но граблипервыми видят сырые кровли,вырисовывающиеся на гребнехолма – вернее, бугра вдали.Три версты еще будет с лишним.Дождь панует в просторе нищем,и липнут к кирзовым голенищамбурые комья родной земли.1965

Песенка

Пришла весна. Наконецв деревне у нас кузнец.На нем литовский пиджаки армейский кушак.Новый кузнец у наспо имени Альгердас.Он в кузнице ест и пьети подковы кует.Он носит, увы, кольцо.Но делят усы лицо,словно военный шрам,пополам, пополам.Он в кузнице ест и спит.И видит во сне копытвиноградную гроздь,и видит во сне он гвоздь.Кузнец, он дружит с огнем.Приятно думать о неми смотреть ему вследдевушке в двадцать лет!1965, Норенская