Собрание сочинений - Бродский Иосиф Александрович - Страница 76

76

Освоение космоса

Чердачное окно отворено.Я выглянул в чердачное окно.Мне подоконник врезался в живот.Под облаками кувыркался голубь.Над облаками синий небосводне потолок напоминал, а прорубь.Светило солнце. Пахло резедой.Наш флюгер верещал, как козодой.Дом тень свою отбрасывал. Заборне тень свою отбрасывал, а зебру,что несколько уродовало двор.Поодаль гумна оседали в землю.Сосед-петух над клушей мельтешил.А наш петух тоску свою глушил,такое видя, в сильных кукареках.Я сухо этой драмой пренебрег,включил приемник «Родина» и лег.И этот Вавилон на батарейкахдонес, что в космос взвился человек.А я лежал, не поднимая век,и размышлял о мире многоликом.Я рассуждал: зевай иль примечай,но все равно о малом и великоммы, если узнаем, то невзначай.1966

Стихи на бутылке, подаренной Андрею Сергееву

1На склоне лет я на ограду влезЯ удовлетворял свой интереск одной затворнице и знаячто между нами проходнаяя подтянулся на рукахныряла в облакахЛуна и ввысьиз радио неслисьобрывки вальсаи я Луной залюбовалсяя примостился между копийоткрылся вид балтийских топейк девице в общежитие я леза увидал владычицу небес2Я,о моямилая, вспятьсмотрю и опятьте вспоминаю края,где не слыхать филомел,края, где небесный мелбольше земной доски.Я учился там жить,доходил от тоскии раскрашивал дверь,бегал к пруду,ждал то, чеготеперьне жду.3Цинтия смотрит назад, назади видит: входит Проперций в сад,в руках у него цветы.Проперций смотрит вперед.Цинтия, где же ты?А Цинтия в ротводы набрала.Полет орлаЦинтия в тучах зрит.Не слышит, что говоритее возлюбленный друг.Клубится роз ароматвокруг Проперция, и вокругдеревья, деревья шумят, шумят.4Увы,из Москвыснова я долженуехать. Я дожил:остался без денеги ни один бездельникне выдаст мне, как ни проси,на такси.1966

* * *

Сумев отгородиться от людей,я от себя хочу отгородиться.Не изгородь из тесаных жердей,а зеркало тут больше пригодится.Я озираю хмурые черты,щетину, бугорки на подбородке...Трельяж для разводящейся четы,пожалуй, лучший вид перегородки.В него влезают сумерки в окне,край пахоты с огромными скворцамии озеро – как брешь в стене,увенчанной еловыми зубцами.Того гляди, что из озерных дырда и вообще – через любую лужусюда полезет посторонний мир.Иль этот уползет наружу.1966

* * *

Сумерки. Снег. Тишина. Весьматихо. Аполлон вернулся на Демос.Сумерки, снег, наконец, саматишина – избавит меня, надеюсь,от необходимости – прости за дерзость -объяснять самый факт письма.Праздники кончились – я не дамсоврать своим рифмам. Остатки влагизамерзают. Небо белей бумагирозовеет на западе, словно тамскладывают смятые флаги,разбирают лозунги по складам.Эти строчки, в твои перстыпопав (когда все в них уразумеешьты), побелеют, поскольку тына слово и на глаз не веришь.И ты настолько порозовеешь,насколько побелеют листы.В общем, в словах моих новизныхватит, чтоб не скучать сороке.Пестроту июля, зелень весныосень превращает в черные строки,и зима читает ее упрекии зачитывает до белизны.Вот и метель, как в лесу игла,гудит. От Бога и до порогабело. Ни запятой, ни слога.И это значит: ты все прочла.Стряхивать хлопья опасно, строгоговоря, с твоего чела.Нету – письма. Только крик сорок,не понимающих дела почты.Но белизна вообще залогтого, что под ней хоронится то, чтопревратится впоследствии в почки, в точки,в буйство зелени, в буквы строк.Пусть не бессмертие – перегнойвберет меня. Разница только в полесих существительных. В нем тем боленет преимущества передо мной.Радуюсь, встретив сороку в поле,как завидевший берег Ной.Так утешает язык певца,превосходя самое природу,свои окончания без концапо падежу, по числу, по родуменяя, Бог знает кому в угоду,глядя в воду глазами пловца.1966