Противостояние - Семенов Юлиан Семенович - Страница 87

Костенко, выслушав Юсуф-заде, сразу же заметил себе: «Надо его тащить в центральный аппарат… Как это говорили российские бизнесмены: „Делать ставку на сильных и трезвых, а не на слабых и пьяных“? Барская концепция, понятно; культом превосходства и снисходительной силы отдает, но рациональное зерно в Путиловых и Гужонах временами проявлялось куда ни крути».

Юсуф-заде, однако же, не только отказался от предложения Костенко, но и вовсе – по мнению его коллег – о т ч у д и л: попросился на работу в горный сельский район. Его не хотели пускать, звезда бакинского угрозыска, но он доказал начальству, что даже год работы вдали от центра поможет многое понять: в чем д и н а м и к а разницы преступности деревни и города, правда ли, что преступления там и здесь сугубо разностны по своей изначальной причинности, то есть хотелось ему выяснить для себя вопрос, поднятый в литературе: «мол, город дурно влияет на человека, деревня же, наоборот, лечит душу».

Просьбу его уважили, откомандировали на год; вернулся он с тремя папками, педант, что твой немец, посмеивался: «Почвенность – слово, конечно, звучное, однако к нашему веку никак не приложимо, кренит не в ту сторону, ибо город и деревня настолько взаимосвязаны и близки, – чуть не в каждый совхоз вертолет летает, – что уповать на идиллию сельской благости, на ее особую духовность – значит прятать голову под крыло, уходить от острых вопросов, а это никак не гоже. Ленин учил острые вопросы обнажать, а не замалчивать».

Когда Костенко подбирал себе группу, он попросил генерала, чтобы тот санкционировал привлечение и Юсуф-заде, в Баку согласились; капитан отправился на электронно-вычислительный пункт и – вместе с воздушной милицией – составил график полетов: к границе и, наоборот, в глубь республики.

– Он вполне может приехать на поезде к погранзоне, – объяснил свою мысль Юсуф-заде, – а полет в центр всегда более беспечен, если так можно сказать о полете…

– Ну-ну, – откликнулся Костенко, – что-то в этом есть, давайте будем проецировать такую возможность и на другие районы, мысль занятна…

…Задремать Костенко, конечно же, не мог: вспомнив этот разговор с Юсуф-заде, сразу же явственно увидел лицо Лебедева – этот бы поступил именно так, от п р о т и в н о г о, он и «Салэм» держит от противного, ни одной прямой линии, весь запутан зигзагами и кривыми, живет не своей жизнью, он играет жизнь, каждый день, видимо наново придумывая себя. А какая же сильная штука – п а м я т ь, а?! Эк его перекукожило, когда я прочел ему показания, вся краска исчезла, какая там краска, он сделался словно разбитое стекло витрины, – о п п о л з, превратился в крошево.

«А ведь что-то грядет, – подумал Костенко. – Ей-богу, грядет, чувствую кожей, будь неладны эти мои чувствования, как же спокойно без них, а?! Может, Жуков прав, может, никакое это не чувство, а логика? Действительно, убийство Кротовой, весна, полное вероятие, что оба трупа уже обнаружены, им не могут не заинтересоваться – в конце-то концов, отпущены ему дни, точнее – часы… Или уже ушел? А может, замерз где, когда лез через границу по снегу? Или в шторм попал, не смог выгрести, потонул, и мы ищем п а м я т ь о гаде, а не его самого? Почему он ждал весны? Потому что был убежден в с н е г е, который все скроет. Ладно, а зачем он столько времени ждал? Почему не предпринял попытки уйти? Оттого что убирал п а м я т ь о с е б е, искал тех, кто мог отдать нам хоть какую-нибудь улику. А улика – это письма, фотографии истинного Кротова, ставшего Милинко. И видимо, считал, что еще мало в з я л; Кротову ограбил тысяч на сорок, бриллианты и сапфиры, товар на Западе ходкий, груз небольшой, в два кармана можно рассовать, так в детективах показывают; а что, верно, особенно французы это хорошо делают, если при этом еще Габен играл, он умел быть достоверным сыщиком и таким же достоверным бандитом, значит, всегда был самим собой, то есть художником; сколько же они проживают жизней за одну свою, столь короткую жизнь, счастливые люди…»

Костенко посмотрел на часы: с того момента, как он связался по рации с Тадавой, прошло двенадцать минут. Нет новостей – хорошие новости. Нет, неверно. В данном конкретном случае неверно. Протяженность дела изматывает нервы; когда зверь вырвался из клетки, нет ни минуты покоя, каждый миг ч р е в а т.

Костенко полез за сигаретами, закурил, несколько раз жадно затянулся; шофер, увидав, как он тяжело затягивается, заметил:

– Товарищ полковник, на вас смотреть жалко, вы ж табак заглатываете.

– Если быть точным, – ответил Костенко, – то я заглатываю табачный дым.

– Вот и наживете себе…

– Чего не договариваете? – усмехнулся Костенко. – Рак наживу?

– Ну так уж и рак… Туберкулез какой или хронический бронхит, тоже не подарок…

– Тут к морю есть где-нибудь съезд? – спросил Костенко, снова глянув на часы, – он любил ломать ритм, это успокаивало.

– Найдем, – ответил шофер. – Вторую машину предупредить по телефону?

– Скажите, пусть едут в управление, мы их догоним и – сразу на аэродром, если никаких новостей не будет.

Шофер связался со второй машиной, которая пылила сзади, передал слова полковника, ловко съехал на проселок и понесся по длиннющей улице к морю.

Костенко вспомнил, как он прилетел однажды в Гульрипш, там отдыхали Митька с Левоном, давно это было, так давно, что даже страшно представить, и они провели вместе два дня, лежали на пляже, молчали, камушки кидали, а вечером шли пить вино; с гор привозили маджари, шипучее, тогда еще можно было пить, про аллахол не знали, тогда им по двадцать два было, снимали сараюшку, спали на двух койках, сдвинув их, утром ели горьковатый сыр, запивали его кефиром и шли на пляж; иногда пели на два голоса, Левушка умел как-то по-особому организовать песню, п р а в и л и Митьку и Костенко, делал это аккуратно. Эх, Левон, отчего ж так все несправедливо, а?! Сколько ж ты картин не снял, скольких людей не осчастливил своей дружбой, скольких не поднял до себя…

Костенко тяжело вылез из машины, пошел на пляж, оставив китель на сиденье; курортников было множество уже, особенно мамаш с дошколятами.

«А все-таки не мамаши это, – подумал Костенко. – Сейчас бабушки больно молодые пошли, вон Клаудиа Кардинале, звезда экрана, сорок лет, фигурка – ого-го, а бабушка, гордится потомством, не скрывает, лучше всего выставлять напоказ то, что хочешь скрыть, неинтересно людям говорить об очевидном, все норовят о невероятном, то есть тайном еще…»