Противостояние - Семенов Юлиан Семенович - Страница 88

Костенко шел к морю, и внутри как-то все слабело, сердце отпускала постоянная зажатость, оттого что покой был в этом детском визге, в плеске прибоя, в смехе женщин, в той ласковости, с которой они прижимали к себе голышей, а все голыши в панамках, как же прекрасны эти маленькие комочки, сколько нежности в них, доверчивости и сколько тревоги…

«Почему тревоги? – не понял даже поначалу себя Костенко. – Почему я подумал о тревоге за них? Кротов – не маньяк, он на пляж стрелять не пойдет, он – по-волчьи».

Костенко сел возле самой кромки прибоя, вдохнул соленый воздух моря и с отчаянной тоской подумал о невозвратимости времени: Аришка выросла, не принадлежит ему уже, а он только один лишь раз смог вырваться вместе с Марьей в отпуск, когда Аришка была маленькая, и можно было ее прижать к груди, и услышать гулкие и ровные удары ее сердечка, а что он сейчас один, здесь? Господи, как же у него зажало горло, когда Маша наказала тогда Аришку и пригрозила: «Отведу в горы и там одну оставлю», – а маленькая ответила, раздувая свои ноздряшки: «Я камушки буду бросать»…

Сзади раздался крик, Костенко стремительно обернулся: за его спиною лежал на камнях карапуз, бежал, видно; они скорости не чувствуют, это к старости мы ее ощущаем, начинаем «не торопиться», ц е п л я е м время, только б хоть как-то остановить эти внутренние часы, безжалостно отсчитывающие секунды…

Костенко легко поднялся, подхватил с камней карапуза, прижал его к себе, тот, наконец, выдохнул, зашелся в плаче; ссадил себе живот, здорово ссадил; подбежала мама или, быть может, бабушка, выхватила дитя, улыбнувшись Костенко, начала шептать что-то карапузу в ухо, понесла его в море, промыть ссадину соленой водой, и Костенко вдруг точно понял причину остро в нем вспыхнувшей тревоги. Он побежал к машине, резко снял трубку рации, попросил соединить с Тадавой.

– Вы на всякий случай, – успокоившись сразу же, как только услыхал голос майора, – проверьте, чтобы все люди надели кольчужки, если что-нибудь начнется. Ясно?

– На меня это тоже распространяется? – спросил усмешливо Тадава.

– На вас это распространяется в полной мере, – сказал Костенко. – Бравада граничит с мужским кокетством, а это – неприлично, вы на службе…

«Ранимость тела, незащищенность человека, – понял Костенко, – вот что не давало мне покоя…»

Он сел рядом с шофером:

– Все, отдохнули, едем.

8

Козаков, тот младший лейтенант милиции на воздушном транспорте, что дежурил в аэропорту, получив установку Костенко, пробежал ее дважды, ничего особенно интересного для себя не обнаружил и пошел в буфет – благо, вылетов в ближайшие сорок минут не предстояло.

Заказав себе стакан сметаны («говорят, очень способствует, особенно если с сырым яйцом, Клара Ивановна хоть и ветеринар, но про мужчин все знает»), сырое яйцо, творог и компот, Козаков сел у окна и, отодвинув от себя хлеб, – старался худеть, форму надо хранить и в тридцать лет, упустишь, потом не наверстаешь, – принялся смешивать в суповой тарелке сметану с яйцом и творогом.

– Нануля! – крикнул он буфетчице. – А зелени нет?

– Кто же тебе ее сюда привезет? – ответила толстая и добрая Нануля. – Ее грузят на твои самолеты и гонят в Москву, на Центральный рынок, тридцать копеек пучок, а киндза – рубль, по-старому, значит, десять.

– Была б моя воля, ни одного бы не пускал с этим товаром на самолет, – ответил Козаков. – Паразиты на теле народа.

– Зачем людей обижаешь? – возразила Нануля. В буфете сейчас никого не было, можно было отвести душу. – Ты поди эту травку вырасти! Ты пойди достань под нее навоз, ты пойди согрей каждую, если мороз ударит! Ты кооперацию ругай, а не колхозника. Построили б парники, что, земли у нас мало?! Тогда б колхозник не в Москву летал, а мне продавал зелень, и не за тридцать копеек, а за двадцать. Дважды два, Жорик!

– Значит, снова дорогу частнику открыть? Мироеду? Эксплуататору?!

– Ты, дорогой, не на трибуне, выражения выбирай! Я председатель строительного кооператива, так что ж я – мироед? Эксплуататор?! Меня на общем собрании голосовали, рабочие выдвинули! Плохо работаю – так вдвинут!

– Разговорилась больно…

– Эх, Жорик, Жорик, молодой ты парень, а такой неискренний! Мой сосед – борода седая, геолог, двадцать девять лет отработал в экспедиции, трое внуков у него учатся, помогать надо, так он со старухой кормит уважаемых людей города, когда им нужно гостей принять и настоящей домашней грузинской кухней угостить… Что ж, этот геолог, по-твоему, тунеядец?

Козаков вдруг вспомнил старика, заросшего седой щетиной, с теодолитом: бритый, кряжистый.

«А вдруг – он?!»

Козаков бросился в отделение милиции, сел к рации.

– Майора Тадаву х о ч у! – крикнул он. – Срочно!

9

– Я банку беру, девушка, – ответил Кротов бортпроводнице. – Для нашей маленькой, не в туалет же ее вести.

– Пусть потерпит, скоро прилетим.

Кротов посмотрел на часы:

– Сорок минут терпеть…

– Тридцать, – ответила девушка, – ветер попутный, мы раньше прилетим.

– Это хорошо, – ответил Кротов, застегивая чемодан. – У вас, кстати, валидола нет?

– Сердце болит?

– Не то что болит, жмет маленько. Но если нет, я перенесу, не у пилотов же просить, им садиться надо, не до нас…

– Бледный вы…

– Жмет…

– Сейчас в аптечке посмотрим, – сказала девушка, – йод есть наверняка, желудочные есть…

Она достала жестяную баночку, с красным крестом, открыла ее, начала перебирать бинт, пластырь, йод, пирамидон, папаверин.

– Вот, – протянула бутылочку с корвалолом, – на ваше счастье.

– Нет, корвалол нельзя, – ответил Кротов, – от него мне еще хуже, только валидол, под язык положишь – и сразу отпустит.

– Садитесь на место, – сказала девушка, – я у пилотов спрошу. Наш второй курить бросил, он какие-то таблетки сосет в баночке из-под валидола, может, это и есть валидол.

– Спасибо вам.

«Еще лучше, – думал Кротов, возвращаясь на место, – вообще-то замок в двери легко простреливается, не зря я в осоавиахиме на У-2 тридцать часов налетал; давай, красоточка, стучи в дверь, давай проси валидол».