Подноготная любви - Меняйлов Алексей - Страница 64

В.: Опасная философия. Очень! Аж страшно становится.

П.: Ничего опасного. Проверено практикой. Из самых-самых ситуаций выпутывался? Выпутывался. Настолько рискованных, что совершенно спокойно мог оказаться главным действующим лицом на своих же собственных похоронах.

В.: Очень опасная философия. Лучше ничего такого мне не говори.

П.: Если такая опасная, то что же ты так сладко улыбаешься?

В.: Я улыбаюсь?

П.: Ну а кто же? Я что ли?

В.: Да, ты-то как раз и улыбаешься.

П.: А почему бы и нет? Ведь для писателя это же необозримые возможности! Женщины, оказавшиеся рядом, непроизвольно расслабляются и исповедуют всё, даже самое тайное. Мудрые — так те сами на контакт идут. Как тот пастор, который по соседям ходил с интимными подробностями из жизни КГБ. А гад, как бы ни научился собою владеть, всё равно проговаривается, давая оценку, как ему кажется, меня.

В.: Ты что, опять собрался куда-то ехать?

П.: Да куда ж я от тебя, такой милой, денусь? Пришпиленный к юбке. Хотя…

В.: Езжай. Я с самого начала, как только с тобой познакомилась, знала, что будет какая-то поездка. Куда-то ты должен уехать. Расставание серьёзное.

П.: Ну и замечательно. Ты же понимаешь…

В.: Понимаю. Я как раз и есть та самая — понимающая. Знаешь что это такое?

П.: Что?

В.: Это как на эстраде. Была такая юмореска. Чем дура отличается от умной. Умная приходит в отдел учёта и распределения жилплощади, жить ей негде, а ей говорят: понимаете, есть сейчас ещё более нуждающиеся, они нуждаются больше вас, их надо раньше поселить. Умная говорит: понимаю, и уходит ни с чем. А дура требует, требует, ничего понимать не хочет, и получает квартиру. Дурой быть выгодно.

П.: Ты огорчаешься, что ты такая? Как есть?

В.: Нет. Я привыкла. Поэтому у меня собственности — только каморка. Пустая.

П.: И я не огорчаюсь. Наоборот, счастлив. А что с дурой делать — ни порассуждать, ни поговорить, ни, тем более, помолиться. Да и в сексе — ноль, как бы рьяно ноги ни задирала.

В.: Велик и могуча русский языка… Писатель.

П.: Зато выразился ясно и определённо. Скажи, а это ты сама придумала термин «человек-зеркало» или у кого-нибудь подхватила?

В.: Сама.

П.: Ты — чудо! А ещё прибедняешься. Насчёт своих умственных способностей. А знаешь, мне кажется, что Христос, как и мы, был зеркалом. Вернее, разумеется, мы, как Он. Вспомнить, хотя бы, как Его преследовали начальники и священники. Да, национал-священники — это всегда явление мрачное. Не случайно древние пророки — те же Исаия, Иеремия — в первую очередь обличали князей и священников. Естественно — подавляющих. Со всеми рогами и копытами в виде груза мусора прошлого и сжигающих страстей. На практике народ идёт именно за ними и только за ними. Какая уж там Истина! Естественно, столкнись такой с человеком-зеркалом, будь даже он, как Христос, от политики далёк, всё равно разглядит в нём человека, рвущегося на престол. Человека, в условиях Римской империи для народа опасного. Фарисеи как некрофилы-государственники сами себя обрекли на то, чтобы разглядеть в Христе узурпатора. И разглядели. А разглядев, первосвященник неизбежно должен был проговориться: дескать, лучше, чтобы один человек погиб, но нации было бы лучше. Что евангелистами и записано. Мне объяснение, что начальники распяли Христа только за то, что Он — Истина, всегда казались неотчётливым. Оно, конечно, так, Истину всегда распинают, и такое впечатление, что только за то, что Истина, но это так, если смотреть с о-о-очень большого расстояния. Если же сблизи, то неясно. Монстры какие-то эти священники. А они честно, во всяком случае, на логическом уровне, боролись со злом. Но только на логическом… На подсознательном же…

В.: Распяли.

П.: Да, распяли… По той же схеме и народ ко Христу относился. В глубине души они были едины в желании скинуть оккупантов, римлян, причём эта страсть была явно болезненная, поскольку по тем временам быть в составе достаточно стабильной империи, которая была терпима в национальном и религиозном отношении, было выгодно с точек зрения и военной, и экономической, и культурной и, наверное, с каких-то ещё. Естественно, что одержимые страстью собственной государственности, страстью противопоставления себя прочему миру, оказавшись пространственно рядом со Христом-зеркалом, они совершенно определённо чувствовали, что Он пришёл организовать восстание против Рима. Если бы они так не чувствовали, то за Ним бы не ходили часами и днями, а относились бы к Нему как к аттракциону: занятно, интересно, ново, но через десять минут становится скучно. Если бы их действительно интересовала Истина, хотя бы в самой глубине души, то они не отошли бы вовсе, как не отошли Андрей Первозванный или Иоанн Богослов. Но Истина их не интересовала, и Христу приходилось часами доказывать, что Он — не они, что Он — это Он, что Он — Я Есмь. Удавалось это Ему с большим трудом. Естественно: ведь Он же неубедителен! Так что Его популярность непременно была кратковременной, следствием недоразумения, отсутствием подавления, Его зеркальности, ввиду чего каждый националист принимал Его за себе подобного. Потому и льнул… Две тысячи лет прошло, а что изменилось? Чуть менее человек подавляет, чуть больше у него площадь зеркала — так он уже не в силах доказать, что он не верблюд. Размечтаются о нём, а потом, наконец догадавшись, что ошиблись, быстренько разбегаются. Как от меня дочки офицеров. Всегда одно и то же: разобравшись, что я ни в садо, ни в мазо не играю, разочаровывались и уходили.

В.: Со своими офицерами они же тоже, случается, разводятся.

П.: Разводятся. Причин множество. Садо-мазо всё-таки требует смены партнёров. По темпераменту не сошлись. Встретился некрофил ещё более яркий. В другом месте предлагают платить больше. Но это с офицерами. Я-то не офицер. И если эти офицерские дочки меня интересуют, то только с точки зрения самопознания: как это меня характеризует? Почему именно эта категория дам так активно свои объяснения в любви на уши мне натягивает?

В.: Велик и могуча…

П.: Так точнее мысль передаётся. В особенности уровень эмоционального отношения. Потому что это всё не любовь, а ля-ля, и именно натягивают.

В.: Никак не привыкну к твоему языка.

П.: Ничего, привыкнешь. Я же к офицерским дочкам привык.

В.: И мне, похоже, тоже надо привыкать. Помню, в церковь пришли, только я в сторону загляделась, сразу же эта Зося притёрлась и…

П.: Ого-го-го! Поздравляю! Велик и могуча. Сразу чувствуется живость мысли. С вами, мадам, весьма интересно разговаривать. Весьма!

В.: А как так случилось, что ты обратил внимание, что именно офицерские?..

П.: Очень просто: составил список…

В.: Всё ясно. Пушкин. Александр Сергеевич. Он тоже, помнится, составил список…

П.: И не он один. Очень может статься, что всякий умеющий писать мужчина составляет список. Только каждый, видимо, с разными целями. Одни собой полюбоваться. А другие — себя понять. Самопознание можно начинать с любого края, и эротический из них не самый скучный. Я список осо-обенный составил. Там было всё, что был в состоянии вспомнить: рост, дата рождения, имя (сложнее всего вспомнить), образование, специальность, род деятельности отца и так далее. И вот тогда-то и выяснилось, что разными дамы только казались. Они были: Весы, старшие сёстры и офицерские дочки. Старшие сёстры — это вопрос достаточно для меня открытый. Офицерские дочки — это ненависть. Ведь любовь, по Ленину, это предпочтение одного перед многими. Ко «многим» равнодушие, интересен же самый ненавистный. Например, для Джульетты — Ромео. Некая неизбежность судьбы, которую мне надо перешагнуть. Как ненависть церковной иерархии. А Весы… Весы — это притяжение.

Глава семнадцатая 

Жив Господь!