Мария, княгиня Ростовская - Комарницкий Павел Сергеевич - Страница 59

— Мама, мама, а тятя когда нас заберёт отсюда? — подал вдруг голос Борис.

И неожиданно для себя самой Мария вдруг отчаянно, взахлёб, по-детски разрыдалась.

— Ничего?

Почтарь-голубятник Ропша виновато развёл руками. Пятеро хмурых витязей оглаживали коней, явно уставших от долгой скачки.

— Может, зажирели твои голуби, а?

— Это ты зря, Варлам. Я своё дело не первый год знаю.

Старший группы всадников, вислоусый Варлам, сплюнул в снег.

— Ладно, чего с тебя… Поехали, братие.

— В дом зашли бы. Отдохнут кони.

— Некогда. Назад сорок вёрст, стемнеет скоро. Эх, досада князю… Ладно, до завтра!

Всадники разом взяли рысью. Ропша проводил их взглядом, постоял немного, вдыхая морозный воздух, и вернулся в дом.

В избе один угол занимала немалых размеров печь, топившаяся по-белому, в другом же углу была устроена голубятня, причём так, что голуби могли входить внутрь помещения через пропил в бревне, где снаружи был прилажен леток. Таким образом почтарь мог лежать на печи и не пропустить при этом прилёта птицы.

Ропша скинул полушубок, сапоги и принялся орудовать у печи. С тех пор, как умерла у почтаря жена, он жил один — мало было желающих связать свою жизнь с бобылём, одиноко живущим в чащобе, подобно медведю. Да и сам Ропша не стремился к повторному браку, очень уж светел был в памяти его облик той, единственной…

Пламя в зеве печи вспыхнуло, озарив полутёмную комнату, голуби дружно загулькали, заворковали.

— Сейчас, сейчас, покормлю вас!

Но гульканье стало громче, послышалось хлопанье крыльев, и тут почтарь заметил прибывшего голубя.

— Ну наконец-то! Ах ты мой милый!

И уже освобождая голубя от посылки, почтарь вдруг подумал — вот чуть отдохнули бы гонцы, так сегодня уже письмо оказалось бы у князя. А так только завтра теперь, и то к вечеру. А завтра уже шестое.

— Матушка пресвятая богородица, защити и оборони… Не дай погинуть семье нашей, не дай попасть в неволю лютую, не допусти поруганья…

Княгиня Агафья Владимирская молилась истово и страстно, кладя земные поклоны один за другим. С высоты на неё глядел мудрый и печальный лик богоматери. Вообще-то ранее лик сей не казался Агафье таким печальным. Но не сейчас.

— Господи вседержитель, оборони нас от лютости поганых…

Здесь, в келье, не было слышно доносившегося со всех сторон шума битвы. И даже тяжких ударов глыб, выпущенных из вражеских камнемётов. И запах ладана перебивал вонь пожарищ, которые уже третий день преследовали княгиню. Суббота мясопустная, праздник на носу… Вот он и праздник. Вместо веселья стон и плач стоит во Владимире.

Княгиня Агафья молилась бы ещё долго, но в келью, деликатно кашлянув, заглянул сын. Старшенький, Всеволод.

— Прости, мама, помешал…

Княгиня встала с колен, обернулась. Обычно сыновья и снохи старались не тревожить великую княгиню во время молитвы, зная, как мать не любит этого. Но не сейчас.

— Что там, сынок? Нет от отца ответа?

— Нет, мама.

Помолчали. Княгиня Агафья вдруг с силой прижала к себе сына, щекой припала к холодной, с мороза кольчуге.

— Сынок, родной…

Сын молчал, неловко гладя мать по голове.

— Пойду я, мама. Всех повидал, и тебя вот…

— Мстислав где?

— Живой. Пока живой.

Мать резко отстранилась, пристально глядя в глаза сыну.

— Не след так говорить.

— След, не след… Ладно, пойду. Времени нет совсем.

И уже на пороге обернулся.

— Ты это… ну… прости, ежели что я не так…

— Сынок!

— Сегодняшняя ночь, должно, последняя, мама. Ежели завтра к утру не подоспеют нам на подмогу…

— Ну что там, княже?

Рука князя Георгия дрожала, желваки ходили под бородой.

— Письмо повторное. Прежнее послано было четвёртого ещё. Сообщают об осаде, подмоги просят как можно скорее.

Князь осторожно положил бумажку на стол, разгладил ладонью. Вновь вчитался в текст, будто надеясь, что проступят меж строк совсем другие буквы, несущие не столь грозный смысл…

— Может, нам завтра с утра выйти, брате? — заговорил Ярослав Всеволодович. — Завтра седьмое уж. Девятого будем под Владимиром, если без обоза.

Князь Георгий глядел в стол.

— Нет. Завтра к вечеру меряне подойдут, да послезавтра тверичи с нижегородцами, ещё ярославцы… Да хотя день отдыха надо дать, в порядок себя и коней привесть. Утром десятого выйдем. Обоза не берём, пеших тоже. Всех коней под седло, сколько есть. Двенадцатого там будем. Ударить надобно с походу, внезапно. Иначе никак.

Помолчали.

— А ну как поздно будет, дядя? — спросил князь Василько. — Сколько дней Рязань в осаде простояла?

— Владимир не Рязань! — возвысил голос Георгий. — И кто командует ратью всей, Василько Константинович, я или ты? Ежели всё бросить сейчас и как встрёпанным ринуться… Поймите вы все, не половцы это! Тут нельзя давать промашки, ибо второго раза у нас не будет. Один удар токмо, пан или пропал. Всё у меня!

— … Так что не мы одни, друже, к нему пробираемся. Вся сила русская там сейчас.

В корчме было жарко, и немногочисленные гости сидели, скинув на лавки шубы и шапки. Собеседник Путяты, здоровенный мужик с густой русой бородой и длинными волосами, подвязанными шнурком, неторопливо отхлёбывал пиво из глиняной кружки. Кроме них двоих, в корчме были ещё какой-то купец с сотоварищами, спешно пробиравшийся на Волгу, пара селян и сам корчмарь. Негусто.

Корчма стояла уже на ростовской земле, и была одной из немногих ещё действующих. Большинство корчмарей в ростовских, переяславских и владимирских уделах уже прикрыли свои заведения и вместе с семьями, серебром и движимым имуществом либо укрылись в густой чащобе, либо подались в ближайший город, надеясь на защиту городских стен. Тем более поток проезжих иссякал на глазах.

— Слышь, Станята… Как мы найдём-то? Никто не знает, где стал князь Георгий…

— Найдём! — уверенно ответил Станята. — Ясен пень, дорога туда секретная. Ну да нам-то что? Первому дозору откроемся, они и передадут с рук на руки. Ратный люд сейчас князю ой как надобен!

— А ну как за лазутников примут? Кто знает нас, кто поручится…

Станята ухмыльнулся.

— Меч поручится. И в бою узнают. Да не боись ты, огнём пытать не станут, чай! Говорю тебе, не мы одни. Ты доедай уже, пора нам двигаться, однако.

Покончив с трапезой, попутчики расплатились с корчмарём и вышли на воздух. У длинной коновязи сидел сторож, молодой парень, выстругивавший что-то ножом из короткой палки.

— Слышь, малый… — подступил к парню Станята. — Мы к нашим вот пробираемся. Как бы это половчее обустроить?

— Нашим, это которым? — не прекращая работы, поинтересовался парень.

— Одни теперь наши на Руси, — усмехнулся Станята. — Или ты поганых имел в виду?

Парень поднял наконец голову, оценивающе оглядел проезжих.

— Езжайте вон той дорогой. От старой осины на распутье свернёте налево, — и снова вернулся к своей деревяшке.

— Ну и?

— Ищите и обрящете.

Более ничего не добившись, попутчики сели на коней и направились в указанную сторону.

Дорога, на которую указал парень, была явно не из самых оживлённых, а после указанной осины и вовсе превратилась в тропу. Могучие ели обступили со всех сторон, едва не сомкнув кроны, и ветви то и дело приходилось отводить рукой. Да, подумал Путята, в таком лесу коннице орудовать несподручно…

Вновь всплыл, зашевелился глубоко запрятанный страх. Верный ли путь выбрал он, боярин Путята? То, что в подполье схоронился в последний день Рязани — это да, это мудро. Порубили бы в сече и имени не спросили. Но вот сейчас… Может, лучше было плюнуть на задание князя Глеба, и на пайцзу эту серебряную. Русь велика, можно было в Киев податься, там Путяту ни одна собака не узнает…

— Стой, кто идёт!

Хмурые всадники обступили со всех сторон разом, держа наготове мечи.