Другая дверь - Климов Михаил - Страница 35

А эта – на русском, ну кому она нужна?

– Редкость неимоверная… – вздохнул Прохоров. – Просто не найти вообще и даже за очень большие деньги…

– Ты хочешь взять? – осторожно спросила старуха.

– Нет… – вздохнул Слава.

– Почему?

– Продать некому…

– А сколько должна стоить?

– Здесь – почти ничего, видишь, он продать не может, потому и предлагает… – тихо объяснял Слава. – А в России – тысячу рублей, если знать, кому предложить…

– Сколько?

– Тысячу…

– Шутишь… Почти три тысячи марок…

– Ни в малой степени… – он отрицательно покачал головой, – Ещё и в ножки поклонятся, если знать кому…

– Ты знаешь?

– Пока нет… – честно признался наш герой. – Но если был бы в Москве – узнал бы…

– Ну и съезди тогда…

– Не могу…

– Почему это? Документ уже готов, надо только забрать…

– Меня там полиция ищет…

Песя, которая до этого с почтением глядела на книгу, теперь с почтением посмотрела на Прохорова.

– Вот ты, значит, из какого будущего… – она покачала головой, даже несколько радостно. – Украл чего?

Наверное, все-таки все эти дни маялась – кто такой её постоялец. А теперь все объяснилось и стало у неё на душе спокойно.

А Слава не ответил.

Ну как ей объяснить?

– Что делать-то будем? – спросила она, признав за Славой право не отвечать на такие вопросы. – Вон хозяин на нас уже недовольно посматривает…

– Скажи ему, чтобы оставил её на пару дней, – предложил наш герой. – И поехали домой…

– Он согласен… – резюмировала старуха итоги своих переговоров с немцем. – Два дня книга тебя ждет… И что мы будем делать эти два дня? – спросила она, поднимаясь по лестнице.

– Думать будем… – ответил Слава.

43

Следующий день, среди обычных бытовых занятий…

Каких?

Помог Песе убрать в квартире, сходил за паспортом, получил, оставил себе всё-таки русский, а немецкий на имя Гельмута Коля засунул всё туда же в щель дивана, почистил под руководством старухи свой первый и уже ненужный костюм в этом мире, сложил, убрал в шкаф, вдруг пригодится…

Так вот среди этих самых бытовых занятий Прохоров всё время маялся одним вопросом.

Нет, не что делать с «Требником», как вы могли бы подумать, а почему он сразу не отказался от идеи обмена?

Не в том дело, что поиграть с хорошей книгой всегда приятно, никаких игр с Петром Могилой не просматривалось: нужен был понимающий русский, желательно старообрядец, да ещё и не бедный. А все русские знакомства у Славы ограничивались Песей, да четвертушкой русской крови у лысоватого владельца ресторана «Клаузевиц чего-то». Так что игры и удовольствия от хорошей книги пришлось отвергнуть сразу не до игр ему было…

Но это значило, что раз наш герой от обмена не отказался категорически, а ушёл думать, то жила у него внутри какая-то идея или тень идеи, за которую он зацепился. Оставалось только её выловить и реализовать…

То, что немец не пойдёт дальше, ну ещё на полтинник, ну будет четыреста, а это ничего не меняет, было ясно, как Божий день. И в этой ситуации продать Веспуччи для Славы означало просто бессовестно его проесть, позволяя себе на одно пирожное в день больше или что-то вроде того. Потому что, как объяснила опрошенная с пристрастием мадам Шнор, детективные агентства уже есть, и есть одно прямо на соседней улице. Только плати – всё найдут…

Но идти с его жалкими грошами туда глупо, потому что, как помнил Слава, только поездка в Москву станет при маломальском приличном поезде в полторы сотни марок. А кто сказал, что эти сыщики ездят третьим классом или на самых дешёвых поездах? А питание? А проживание? А сама работа по поиску Надежды?

Значит, продавать Веспуччи за четыреста смысла не имело никакого, раз он не мог оплатить поиски своей женщины. Тогда надо было оставить книгу в покое, забыть про свою неземную любовь, терпеливо дождаться Володиных переводов, а уж потом заниматься поисками Нади. И отдельно продажей Веспуччи, с Володиной помощью и за настоящие деньги.

«Тогда почему я не отказался от обмена сразу?» – всё время спрашивал себя наш герой.

Что-то было, какая-то тень мысли мелькала в его голове, оправдывающая этот не отказ, и вот её-то он и пытался поймать весь день.

Точнее полдня, потому что к обеду он уже чётко осознавал, что знает, кому и как продать (или хотя бы попытаться продать) книгу, только вспомнить не может. Жила внутри какая-то информация, которая делала тот «не отказ» осмысленным, только что это было?

Полдня он проходил, как сомнамбула, ковыряясь в собственной памяти. Пытался сделать старый трюк, а именно прошёл все свои с Песей маршруты за последние дни, постоял там, где они стояли, посидел там, где они сидели, посмотрел на то, на что смотрели тогда, ну, что вспомнилось, конечно, из объектов внимания…

И ничего не помогло – ничего не всплыло в памяти…

В обед несчастный Прохоров сидел за столом, жевал какую-то кашу, тупо смотрел в стену и никак не мог себе простить эту свою тупость.

А Песя, которая все утро пыталась вывести жильца из состояния ступора, но так и не преуспела, сидела напротив и от нечего делать просматривала купленные нашим героем несколько дней назад русские газеты.

– Слава, – периодически вопрошала она, видимо, избрав другую тактику отвлечения постояльца от явно нехороших мыслей, – ты мне можешь сказать, что такое индульгенция?

– Отстань… – отмахивался от неё Прохоров.

Но потом на настойчивые расспросы всё-таки объяснял, ничуть не выбираясь из своей меланхолии.

– Вячеслав, – через пару минут опять раздавался Песин голос, – ты знаком с господином Павловым. Он тут что-то сделал с собаками и получил за это большую премию…

– Слушай, не мучай меня… – вопил наш герой, но на настойчивые вопросы всё равно приходилось отвечать.

– Слава, – опять звучал голос сволочной старухи, не давая Прохорову впасть в такое горькое самокопание и саморугание, но и в такое сладостное саможаление, – скажи мне, а что такое меценат?

– А-а-а… – взвыл наш герой, так что кот аж подпрыгнул на месте, – ты издеваешься?

Старуха отрицательно покачала головой.

– Человек, который дает деньги писателям и артистам… – говорил он, через минуту, взяв себя в руки.

– А вот господин Гучков тебе не знаком? – опять ныла Песя Израилевна, выждав небольшую паузу. – Ты знаешь, что он теперь совсем даже не член Государственной Думы, не то, что её председатель?

Но на этот раз ответа не дождалась.

А подняв глаза, увидела своего жильца, сидящего с открытым ртом, к которому была поднесена вилка.

Поднесена, да так и застыла в сантиметре от губ…

– Что? – испуганно спросила она. – Подавился?

– Газета… – тихо, почти неслышно сказал Прохоров.

А потом взревел:

– Дай мне газету…

Она в ужасе протянула ему пачку страниц.

Он лихорадочно начал листать, нашёл то, что нужно, с благодарностью посмотрел на старуху.

– Ты знаешь, Песя Израилевна, – Слава, встал, странной походкой подошел к смирно сидящей еврейке и запечатлел на её лбу смачный поцелуй, – что ты самая замечательная Песя Израилевна из всех существующих Песь Израилевен?

Даже проверка правописания на компьютере не знает последних двух Славиных слов, а уж сама старуха не знала и подавно, хотя в страхе смутно понимала, что её скорее хвалят, чем ругают.

Но испуг всё равно не прошёл, уж больно странно вёл себя жилец.

Он… танцевал…

– Ты что? Ты что… – спрашивала она у отплясывающего какой-то неведомый танец Прохорова.

А тот, не останавливаясь, ей отвечал, точнее, спрашивал, и тут же отвечал, но похоже, самому себе:

– Ты знаешь, кто такой меценат? О-па… Теперь знаешь… А кто у нас меценат? О-па, о-па… Тот, кто даёт деньги на культуру и искусство… А кому можно продать «Требник»? А только старообрядцу… О-па, о-па… А кто у нас даёт денег на культуру и искусство и при этом является самым что ни на есть настоящим старообрядцем? Правильно, о-па, о-па, о-па… Покровитель муз, коллекционер икон – Степан Павлович Рябушинский…