Царь Армадилл (пер. Г. Чхартишвили) - Симада Масахико - Страница 7

– Размяться не хочешь?

Мадока вышла из машины и начала делать зарядку. На щиколотках голых ног позвякивали тонкие, почти как паутинка, цепочки с крошечными серебряными бабочками. Глядя ей в спину, я думал, что она – сама энергия и непосредственность. Богиня, оказавшаяся втиснутой в телесную оболочку.

Забегаловка, очевидно, была у местных жителей чем-то вроде штаба. У одного столика сидели четверо мужчин, у другого еще трое. Между обеими компаниями ощущалась невидимая граница: наверное, одни были рыбаками, а другие крестьянами. Все они, похоже, уже здорово успели набраться. Мне было достаточно одного взгляда, чтобы понять – еще несколько кружек пива, один косой взгляд, и начнется потасовка. Наше появление было встречено бессмысленным гоготом. Я сунул руку в карман, где ношу складной швейцарский нож, и одарил присутствующих столь же бессмысленной ухмылкой.

Мы заказали сасими[12] и пиво. Мадока сидела, подперев рукой щеку, и глядела мне прямо в глаза.

– У тебя лицо доброе.

– Лицо как лицо. Особых примет нет.

– Задней мысли нет. У мужиков в глазах часто только одно написано. А у тебя лицо ясное.

– Да? А у тебя огромные черные глаза. Круглые-прекруглые. Такие бывают у зверей и маленьких детей.

– В нашем бизнесе у девочек чаще всего глаза узенькие такие. Интересно, почему? Наверное, щурятся все время, деньги в уме считают. А мне плевать на деньги, мне люди нравятся… Знаешь, я часто езжу куда-нибудь одна. Иногда мне кажется, что я могу подружиться с любым человеком. Характер такой. Поэтому я на работе с мужиками, и на отдыхе с ними же.

Смех Мадоки воздвиг невидимую стену между нами и нашими грозными соседями.

– А деньги у тебя есть? – спросила она.

– Стыдно сказать, но ни гроша. Я понимаю, что это с моей стороны наглость, но не хочешь ли ты нанять меня в услужение? Я был бы очень тебе признателен, Я бы за тобой ухаживал, вел бы машину, ну и вообще…

– Ладно. Но только на время путешествия. Будешь получать пять тысяч иен в день. Делать будешь все, что скажу.

Мы ударили по рукам. Деньги мне вообще-то были не нужны. Мне хотелось любви. Но не той любви, о которой любят болтать женщины, и не той сладенькой любви, которая якобы спасет мир. Я стремился к более сильному чувству – чувству общности, которая возникает у двух сирот, случайно встретивших друг друга.

«Эфир пронизан мириадом волн, поймай средь них одну-единственную, волну сирот, и следуй за нею. И тогда ты найдешь меня. Спасителя сиротского племени». Это из Откровения царя Армадилла…

Увидев море, Мадока развеселилась пуще прежнего и принялась подпевать играющему магнитофону. «А эту песенку знаешь? Это же моя любимая!» – говорила она, вставляя очередную кассету. Я, единственный слушатель, был благодарен своему диск-жокею (он же вокалист), хотя со слухом у Мадоки дела обстояли неважно.

На закате солнца мы остановились в мотеле. Из нашего двойного номера была видна оранжевая чешуя моря. Я как-то разговаривал с одним стариком, который семьдесят лет прожил на самом берегу, видя перед собой море каждый день с раннего утра до позднего вечера. Он был рыбак. Таких людей, наверное, на земле немало. Они смотрят на горизонт и безмолвно общаются друг с другом через моря и океаны. И между ними, никогда не видевшими друг друга, возникает радиосвязь на волне сирот.

– Ну что, бродяга, пойдем ужинать?

Мадока, дитя природы, снова расхохоталась. Неужто она с рождения такая? Или подцепила шальной вирус уже потом?

– Эх, был бы ты бродягой, у которого память отшибло! Вот было б здорово. Я тебя научила бы жизни!

– Знаешь, я раньше работала в большой-пребольшой фирме. Ну, по уикэндам, само собой, веселилась как могла, но денег все равно оставалось навалом. На свидании ведь за все парень платит, а жила я с родителями. В общем, не на что было особенно деньги тратить… А потом я взяла их все и разом просадила. Мечта у меня была. Уволилась из фирмы, уехала в Таиланд и купила домик на острове Пхукет. Стала там жить одна. Кончатся деньги – лечу в Японию, заработаю и назад. Но работать в фирме, как раньше, уже не могу. Организм, что ли, другой стал? Я теперь вся распахнутая какая-то. Так, видно, и буду всю жизнь путешествовать, меняя спутников.

– И попадаются достойные?

– Среди японцев достойных, наверно, нет. Когда я работала в фирме, меня вполне устраивали и сослуживцы. А теперь я стала другой, и тело стало другим.

– Ты как кит. Киты когда-то в древности были гиппопотамами, которые переселились в океан и со временем эволюционировали. У них еще долго оставались рудиментарные конечности.

– Все-то ты врешь.

– В океане чего только не случается. Там чудес полно. Поэтому ты, наверное, так и любишь море. В древности океан был похож на бульон. Никто из людей его не пробовал, но, думаю, он был повкуснее какого-нибудь супа из крабов. Ведь в том бульоне содержались все необходимые элементы и компоненты, от которых впоследствии произошли и киты, и люди. Чего там только не было, в этом растворе. Да и сейчас кое-что еще осталось. Бесчисленное множество морских организмов, погибшие корабли, подводные лодки, ядерные отходы, сокровища, затонувшие города.

От вина язык у меня развязался, что очень веселило Мадоку. А вволю насмеявшись, она сказала:

– Знаешь, мне почему-то всегда достаются клиенты с придурью. Я вечно оказываюсь в роли мамочки. Понимаешь, о чем я, нет? В последнее время японские мужчины – большинство – помешались на мазохизме. Жены и любовницы держат их в черном теле – чем надо, обеспечивают, но лаской особенно не балуют. И тогда мужички приходят ко мне. Какой-нибудь здоровенный дядя с усами льнет ко мне и зовет «мамочкой». Моя работа на девяносто процентов состоит в том, чтобы жалеть его, бедняжку, и ласкать. Иногда от всего этого такая тоска берет. И я еду путешествовать – авось попадется такой, кто подарит мне радость. Знаешь, я теперь научилась по глазам определять, чего стоит тот или иной мужик.

Стало быть, мое паломничество совершается на деньги, которые она заработала на мужском мазохизме… Ночью я функционировал в качестве агрегата, ублажавшего тело моей покровительницы. Уработался до дрожи в животе и утраты всяческой чувствительности в главном органе.

Мадока, несмотря на неизменную веселость, похоже, здорово устала. После душа, когда я стал делать ей массаж, она несколько раз жалобно простонала, прильнула к простыне и тут же уснула.

Я еще долго потягивал переохлажденное пиво, смотрел телевизор, заклеивал пластырем мозоли на ногах. Такое было ощущение, будто я все это проделываю каждую ночь много месяцев подряд: пью пиво из банки, смотрю в телевизор, заклеиваю мозоли. И рядом, свернувшись калачиком, кто-то лежит. А в голове, где-то в самом мозгу, странное такое щекотание. Все это уже было – вот только не помню когда. Пришлось убеждать самого себя, что нет, не было, это происходит впервые. Тут я вдруг понял, что не могу вспомнить лицо женщины, которую только что обнимал. Передо мной, как на фотороботе, возникали чьи-то лица и тут же исчезали. Одно я узнал: дикторша из телевизионных спортивных новостей.

Если вдуматься, во мне живет множество женщин и мужчин, взрослых и детей. Точно так же тело проститутки можно назвать гостиницей для мужчин. Те, кто живет во мне, будоражат мои нервы и мой мозг; это они показывают мне по ночам сны. Да, это мой друг детства заставляет меня прожить во сне другую жизнь.

Я достал из холодильника еще пива, ушел в ванную и, погрузившись в теплую воду, не спеша сосал из банки. По мере того, как расширялись кровеносные сосуды, тело тяжелело, разрыхлялось, как прибрежный песок, впитывая пиво, горячую воду, усталость, истому и сон. Вытеревшись полотенцем, я добрался до кровати и уже через две минуты отключился.

И вот я лечу. Лечу, раздирая в полете простыни облаков. Вдали проплывает пассажирский «Боинг». Внизу – белоснежные хребты гор, рельефно высвеченные утренним солнцем. Я сплевываю, и пузырьки воздуха, содержащиеся в слюне, раздуваются и превращаются в воздушные шары. Красота! Жаль только горло пересохло и слюны почти нет.

12

Японское блюдо из сырой рыбы.