Моя шоколадная беби - Степнова Ольга Юрьевна - Страница 47

Бабка шумно вздохнула:

– Значит, не время еще убираться!

– Не время, – Мат-Мат уселся на длинную скамейку, Катерина осторожно присела рядом.

– А зачем вам мое житье-бытье? – резонно поинтересовалась бабка и опять очень ловко поворошила кочергой угли в топке.

– А мы журналисты, пишем о долгожителях! – бодро соврал Мат-Мат. – Вы Матрена?

– Я? Матильда! Матреной меня деревенские лохи кличут.

– Отлично! Матильда, дадите нам интервью?

– А почему девка черная?

– У нее папа негр.

– А почему у тебя ногти на ногах крашеные? – Бабка кочергой указала на открытые сандалеты Мат-Мата. – Педрила, что ли?

– Нет, – растерялся Мат-Мат.

– Не ври. Раз журналюги, значит – богема, а раз богема, значит – педрила. Кокаин нюхаешь?

– Нет, – еще больше опешил Мат-Мат.

– Жаль, я думала, угостишь. – Бабка дотянулась до какой-то коробочки, зажала пальцем-крючком ноздрю и с наслаждением вдохнула содержимое коробки. – Вот, табаком обхожусь. Сама на огороде рощу. Может, все-таки у тебя кока есть?

– Нет!

– Ты мне из города рассыпухи[3]  привези, а я тебе расскажу, что хошь. И не надо наводящих вопросов про долголетие. Обещаешь?

– Обязательно привезу! – горячо заверил Мат-Мат.

– Не наври. А то я в последний раз в девяносто втором белую пыль нюхала. Парень такой странный приезжал, коки дал, да как про Шурку услыхал, к ней и убежал.

– К кому?! – в голос заорали Катерина и Мат-Мат.

– К Шурке, подруганке моей. Да померла она давно! Как тот парень уехал, так и померла на следующий день.

– Вот с этого момента, пожалуйста, поподробнее! – попросил Мат-Мат. – Что за парень, откуда приезжал, что расспрашивал, почему к Шурке побежал?!! Обещаю, нет, клянусь, доставить вам сюда с посыльным первосортный кокаин!

Бабка снова нюхнула из коробочки, помолчала, задержав дыхание, и стола рассказывать.

– А что, у меня тайн нет, а те, чьи тайны я хранила, давно уж на том свете, так что слушайте. С Шуркой дружили мы всю жизнь и никогда не ссорились. Ее беды – мои беды, ее радость – моя радость. Она всю жизнь тута прожила, но по молодости в Москву на заработки ездила, прислугой у богатых ходила. А потом большевики к власти пришли, и ездить она перестала. В деревне осела, огородом жила. Замуж вышла за Петра, золото, а не мужик был: не пил, не бил, не гулял, работал как конь, все в дом тащил. Только Шурка в Москве-то себе полюбовника завела, и вроде расстались они, но тот вдруг чувствами к ней воспылал и стал сюда наезжать. И у Шурки вдруг башку снесло, стала она при таком муже гулять! Люблю, говорит, сил нет, и остановиться не могу! А тот чумовой мужик был, при царском режиме за кражи сидел, а при Советской власти его вроде как отпустили, а, может, и сам удрал. Звали его Ефим Иванович Бу... ба... ра... тьфу, старая стала!

– Бурабон! – подскочила со скамейки Катерина.

– Точно, девка, Бурабон! Любовь была у них сумасшедшая. Шурка от своего мужа убегала и они с любовничком здесь, в моей хате встречались. Вот. А потом... жуткая произошла история. Стала Шурка мне вдруг говорить, что скоро от Петра своего уйдет, и уедут они с Ефимом за границу. Что будут они жить счастливо и очень богато. Говорила, что у Ефима баснословные деньги скоро появятся и ей плевать, где он их взял, хоть и украл. У новой власти грех не красть, говорила она. У них даже день отъезда назначен был! И вот как-то вечером прибегает ко мне Шурка, плачет, орет, в истерике бьется. Еле ее отпоила, чтобы говорить смогла. А она твердит только: «Убил, убил!» Кто убил, кого убил? Ничего я понять не смогла, догадалась только, что один из ее мужиков другого порешил. Взяла я Шурку под мышки, на ноги поставила, говорю, пойдем к тебе, разберемся, что к чему. Она:

– Не-ет! – заорала, и в обморок хлопнулась. Да так хлопнулась, что головой о скамейку ударилась. Я ее на кровать перетащила и потопала к ней на хату.

Прихожу, дверь в избу открыта. Я у порога потопталась, «Петр!» кричу. Молчок, никто не отвечает. Захожу – пустая изба! Никого! Я на улицу, в огород, тоже никого. Тогда догадалась в палисадничек заглянуть. Темно уже было, но то, что увидела, никогда не забуду. Недалеко от клена яма вырыта глубокая, а у ямы человек с лопатой в руках лежит. Я к нему, смотрю, Петр это, Шуркин муж. А в яме, в яме, детоньки мои, Ефим лежал и дырка у него в башке огроменная, прямо на лбу! Страшно мне стало, я Петра за плечи трясу, а он мычит что-то. Кое-как поняла, что плохо ему с сердцем стало. Он старше Шурки-то лет на двадцать был! Я говорю ему: «Ты Ефима убил?» А он: «Давно знал, что гуляла она с кем-то, да все поймать не мог. А тут пришел домой, а они милуются, обнимаются. На меня смотрят и с усмешечкой говорят, что уедут вместе далеко-далеко, начнут новую счастливую жизнь! Я в морду этому отродью дал, а он, бандит, пистолет выхватил. Шурка испугалась и на руке у него повисла. Я пистолет выбил, схватил и выстрелил. Хорошо Шурка убежала, я бы и ее...» И тут глаза он закатил, Петр-то, и помер. Сижу я в огороде одна-одинешенька, среди двух трупов, и не знаю, что мне делать! Взяла лопату, стала яму с Бурабоном землей закидывать и тут Шурка прибегает. Я ее успокоила, сказала, что все умерли, нужно к этому привыкнуть и жить как-то дальше. Сказала, что она еще молодая, свою жизнь устроит, и счастье свое найдет. Шурка вдруг успокоилась, стала тихой, сбегала в дом, притащила какой-то ящик железный и в могилу его к Ефиму опустила. Это его, говорит, вещички. Счастья не принесли, с ним пришли, с ним и уйдут. Мне без него, говорит, ничего не нужно! Я теперь тут до смерти куковать буду, рядом с могилкой любимого. Он моя единственная любовь и никто мне в жизни больше не нужен.

Закопали мы Бурабона, а Петра на следующий день, как полагается, с почестями, всей деревней похоронили. Только на поминках Шурка не по нему плакала. – Бабка опять понюхала табак и замолчала. Мат-Мат смотрел на нее и молчал. Катерине показалось, что история его потрясла. – Шурка так всю жизнь одна и прожила, – продолжила бабка. – Мальчика-сиротку только перед войной одного приютила, Сытов его фамилия была, и души в нем не чаяла. Да и умом чуть тронулась. Все казалось ей, что клен, который у нее под окном растет, это Ефим Иванович ее дорогой. Все разговаривала с ним. В дождь: «Что пригорюнился, любимый?» спрашивала, а в ясный день: «Здравствуй, свет мой ясный! Любишь ты меня?» И по стволу его гладит, гладит... Говорила, что Ефим Иванович в один день с ней помрет.

– И вы все это рассказали в девяносто втором какому-то парню? – хрипло спросил Мат-Мат.

– Как же все? – строго спросила бабка. – Какой ты парень, туповатый! Шурка-то тогда еще жива была! Не могла я все ее тайны раскрывать. Это сейчас у нас год... какой? Три тысячи...

– Две тысячи, – поправил Мат-Мат.

– Эх, черт, рано растрепала! Ну, да ладно, все равно быльем поросло. А парень тот хороший был, только странный. Пришел, говорит: «Дай, бабулька, воды, а то так пить хочется, что переночевать негде». Я его в дом завела, напоила, накормила, и тут он – бац! – белую пыль достал. А я к ней еще в третьем году пристрастилась.

– Восемьсот? – вдруг проявила любопытство Катя.

– Что?

– Тысяча восемьсот третьем году?

– Нет, девка, ты меня не старь! Девятьсот третьем! Я ведь дворянская дочка была, да рано сиротой осталась. Родители мои разорились, померли, а я... ну, это другая история.

– Другая, – согласился Мат-Мат. – Парень тот...

– Стали мы с ним коку нюхать и про жизнь говорить. Он Лешей назвался, сказал, что любовь у него несчастная, вот он подальше от нее и удрал. Шабашит тут неподалеку, а в Волынчиково заехал, чтобы в родных краях побывать, он вроде как в юности тут бывал. Ну, слово за слово, разговорились, я похвалила его за то, что бабу он свою в покое оставил и добиваться ее насильно не стал. Возьми, да расскажи, как моя подружка закадычная полюбила бандита Бурабона, да счастья у нее не получилось, потому что муж ее любовничка из его же пистолета и убил. Он как это имя – Бурабон услышал, так подпрыгнул аж! Побелел и давай меня пытать, где Шурка живет! Я, говорит, ейный родственник дальний, только никто об этом не знает. Я-то по дурости и правда решила – родственник. Рассказала, как до нее добраться. Бабы потом говорили, что и правда Шурка довольная в магазин за вином прибегала, хвасталась, родственник отыскался. А на следующий день померла вдруг она. А Лешка тот исчез, испарился. Я было неладное заподозрила, но сказали потом, что медики подтвердили, будто сердце у нее бурной радости не вынесло.

3

Рассыпуха – жаргонное, просторечное название кокаина